СОВРЕМЕННЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ОБ АНАЛИЗЕ СНОВИДЕНИЙ
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

СОВРЕМЕННЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ОБ АНАЛИЗЕ СНОВИДЕНИЙ

психиатрия



Отправить его в другом документе СОВРЕМЕННЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ОБ АНАЛИЗЕ СНОВИДЕНИЙ Hits:



дтхзйе дплхнеофщ

СИМВОЛИЧЕСКИЙ ПОРЯДОК
ZErniCH-ENTWICKEUJNGSGESCHICHTE
ТОПИКА ВООБРАЖАЕМОГО
ЯДРО ВЫТЕСНЕНИЯ
Организация психиатрической помощи осужденным к лишению свободы
ПСИХОГИГИЕНА
ОЛИГОФРЕНИИ
 

Современные представления об анализе сновидений

1. "Долина Царей"

В глубинной психологии трудно найти более интерес­ное и любимое всеми — и терапевтами, и клиентами — занятие, нежели анализ сновидений. Толкование снови­дений — не просто "царская дорога к бессознательному", это настоящая Долина Царей, где покоятся огромные, неисчерпаемые сокровища. И хотя психоанализ фактиче­ски начинался с этого метода ("Толкование сновиде­ний" — первая по-настоящему психоаналитическая и са­мостоятельная работа Фрейда и XX столетия, она вышла в 1899 г., но на обложке стояла дата "1900"), рано гово­рить том, что к 2000 году он (метод*) себя исчерпал.

* Равно как и классический психоанализ. Несмотря на то, что библи­ография работ, где психоанализ объявляется ненаучным и устарев­шим, может составить толстый том, в который войдут имена и уважаемые (Г.Ю. Айзенк, А. Маслоу, Э. Фромм), и малоизвестные, слухи о кончине фрейдизма, как говорится, сильно преувеличены.


Правда, как и реальная египетская Долина Царей, об­ласть анализа сновидений разрабатывается не только археологами (аналитиками)*, но периодически подверга­ется и налетам грабителея — авторов разного рода сон­ников, число которых со времен Лртемндора сильно уве­личилось. К сожалению, даже квалифицированным специалистам [61] бывает, увы, трудно удержаться от со­блазна составить "краткий справочник" символики сно­видений, нечто на уровне "потоп — это к пожару, а по­жар к — потопу; если же снится милиционер то он символизирует контроль супер-эго над влечениями".



* Сравнение аналитика с археологом принадлежит самому Фрейду, эту метафору он использует в работе "Конструкции в анализе" [76].


Чем опасны такие грабежи? Во-первых, авторы сонни­ков (особенно если они настаивают на своей принадлеж­ности к академическим и научным кругам) косвенно спо­собствуют распространению и без того популярного нынче в нашей ментальности мнения, что психоанализ и психотерапия близки к гаданиям, колдовству, "диагнос­тике кармы" и другим столь же одиозным формам прак­тики. Паранаучная рациональность всегда пыталась наря­диться в академические одежды, и многие современные психологические исследования, пренебрегающие методо­логической рефлексией своих оснований, оказываются на грани фола. Яркий пример тому — онтопсихология Л. Менегетти или психоистория Л. Демоза.

Во-вторых, и это гораздо важнее в контексте обсужда­емой проблематики, интерпретация сновидений в прин­ципе не может опираться на сонник любого типа, в том числе и психоаналитический. Основная идея толкования снов, сформулированная Фрейдом и наш 555i87if едшая логичес­кое завершение у Юнга и Лакана, состоит в том, что сно­видение — это некий текст на языке бессознательного, требующий перевода. Попробуйте представить себе пере­водчика, не знающего ни языка, с которого он переводит, ни проблематики, освещаемой в тексте, ни особенностей стиля автора — ничего. У него в руках только словарь, с помощью которого переводится слово за словом. Переве­дите таким образом несколько фраз сами, не используя при реконструкции смысла грамматических и синтакси­ческих правил русского языка. Это и будет толкование снов по соннику. Рядом с таким "переводом" даже ре­зультат автоматического компьютерного переводчика по­кажется шедевром грамматики и смысла.

А ведь сновидение — не сообщение из Интернета и не инструкция на пакете быстрорастворимого супа. Это сложный текст, со своими стилевыми особенностями (= индивидуальность сновидца) и тончайшими нюансами смысла (= бессознательное видение проблемы в контекс­те жизненной ситуации). В рамках использованной выше аналогии сон, истолкованный по соннику (сколь угодно сложному, пусть даже с элементами алгоритма процедуры интерпретации, как в "Словаре образов" А. Менегетти [44] — это роман Марселя Пруста или Генри Джеймса в виде дайджеста в автоматизированном переводе.

Характерно, что семиотическую специфику сновиде­ния как сложного и неоднозначного текста, нуждающего­ся в переводе, с предельной ясностью выразил именно семиотик, исследовавший проблемы хранения и переда­чи информации в системе культуры. В статье "Сон — се­миотическое окно" Ю.М. Лотман пишет:


"...власть эта (бессознательное — Н.К.) говорит с человеком на языке, понимание которого принципиально требует при­сутствия переводчика. Сну необходим истолкователь — будь это современный психолог или языческий жрец. У сна есть еще одна особенность — он индивидуален, проникнуть в чу­жой сон нельзя. Следовательно, это принципиальный "язык для одного человека". С этим же связана предельная затруд­ненность коммуникативности этого языка: пересказать сон так же трудно, как скажем, пересказать словами музыкальное про­изведение. Эта непересказуемость сна делает всякое запомина­ние его трансформацией, лишь приблизительно выражающей его сущность. Таким образом, сон обставлен многочисленны­ми ограничениями, делающими его чрезвычайно хрупким и многозначным средством хранения сведений. Но именно эти "недостатки" позволяют приписывать сну особую и весьма су­щественную культурную функцию: быть резервом семиотиче­ской неопределенности, пространством, которое еще надле­жит заполнить смыслами" [40, с.225-226].


Лучше, пожалуй, и не скажешь. Поэтому психотера­певты глубинных школ, всерьез относившиеся к интер­претации сновидений, считали эту деятельность верши­ной профессионального мастерства психоаналитика. Известно ревнивое отношение Фрейда к В. Штекелю, ко­торый, по мнению современников, умел толковать сны лучше, чем сам основоположник психоанализа. Настоя­щими шедеврами аналитического мышления являются толкования, представленные в работах Ш. Ференци, Ж. Делеза и особенно К.Г. Юнга.

Так что начинающему психотерапевту к анализу сно­видений нужно подходить ответственно и очень осторожно. С другой стороны, сновидения изобилуют важной для хода терапии информацией и часто являются "прямыми сообщениями" бессознательного клиента бессознатель­ному аналитика. Их анализ — это, в сущности, "беседа" двух подсознаний, происходящая под контролем внима­тельного и сильного Эго аналитика. Что необходимо для успеха такого разговора?

Американский психоаналитик М. Масуд Кан сформу­лировал ряд требований к функционированию психичес­кого аппарата, которые обеспечивают возможность рабо­тать со сновидением. К их числу относятся:

§         хорошее взаимодействие между Эго и Ид;

§         в внутренний бессознательный источник беспокойства (движущая сила сновидения);

§         достаточная интегрирующая сила эго и хорошая спо­собность к символизации;

§         способность дистанцироваться от чересчур жесткого контроля со стороны Супер-эго;

§         сохранение послеобразов сна в бодрствующем состоя­нии [63, с.54-56].

Если все эти условия соблюдены, то клиент будет хо­рошо помнить сновидения и станет охотно рассказывать о них терапевту (кажется, нет людей, которые не любили бы говорить о своих снах). Аналитику, в свою очередь, необходимо знание основных принципов работы со сно­видениями, интерпретация которых может существенно продвинуть работу и позволяет хорошо контролировать течение психотерапевтического процесса.

2. Функции сновидения в терапевтическом анализе

Как правило, начало терапевтической работы сопровождается сновидениями, порожденными бессознательной тревогой, связанной с недоверием к аналитику. Ино­гда сильное сопротивление выражается в том, что клиент не видит снов или не способен их запомнить. После раз­решения этой трудности (можно предложить вспомнить более ранние сны, в которых, по мнению клиента, нахо­дили косвенное отражение его проблемы) могут появить­ся сновидения, связанные с темой возможного осужде­ния, преследования и контроля.

Аналитик в них не обязательно представлен в своем собственном обличье. Так, один из моих клиентов (госпо­дин Р., терапия с которым описана ранее в главе 4) видел сон, в котором неизвестные люди в униформе (их было несколько, трое или четверо) ловили его в парке, причем вся ситуация смутно напоминала не то военные учения, не то войну. Молодой человек в сновидении спасался от них, улетая на воздушном шаре. Клиент начисто отрицал возможную связь этого сна с началом терапии:


Т: Ну хорошо, пусть сновидение связано с конкретны­ми особенностями Вашей жизненной ситуации. Но ведь Вы не отрицаете, что приснилось оно после первых сеан­сов, а рассказали Вы его существенно позже.

К: Просто я сейчас его вспомнил.

Т: Возможно, именно потому, что на предыдущем се­ансе я использовала конфронтацию в работе с Вами. Мы немного "повоевали" — и это было дневным остатком*, вокруг которого организовался сюжет сновидения.

* Дневными остатками Фрейд называл реальные события (обычно не­давние), которые в искаженном и переработанном виде представле­ны в сновидениях.


К: Да нет, просто мне действительно надо решать жиз­ненную проблему, связанную со службой в армии. После окончания вуза снова встанет вопрос о том, как "откосить" от военной службы. Вот я и спасаюсь от солдат во сне.

Т: (игнорируя непризнание и ориентируясь на оборот "да нет", признанный маркер амбивалентности): Скажите, а у кого из нас есть воздушный шар?

К: У Вас, конечно. Все эти психоаналитические штуч­ки... (замолкает). Вот сейчас Вы скажете, что я опять проговорился.

Т: Точнее, Вы признали, что сновидение действитель­но имеет отношение в анализу. И теперь сможете при­нять его интерпретацию.

К: Ну, и?

Т: Столкнувшись с приемами психотерапевтической работы и оценив их эффективность, Вы захотели иметь что-нибудь столь же могущественное и эффективное, чтобы при необходимости можно было удрать из некомфортной ситуации. Еще Фрейд говорил о том, что основ­ное назначение снов состоит в исполнении желаний.

К: И что дальше?

Т: Рано или поздно Вы поймете еще две вещи: во-пер­вых, от меня не надо убегать, я вовсе не "ловлю" Вас.

К: Еще как ловите!

Т: Во-вторых, воздушный шар, на котором Вы спасае­тесь — прямое указание на инфляцию и регрессию...

К: (перебивая): Почему?

Т: Потому что "раздутое". Семантика такая. А теперь можно подробнее остановиться на вопросе, который Вы мне только что задали — как еще я Вас ловлю.


Этот диалог существенно улучшил наше взаимопони­мание с г-ном Р. Он убедился, что я хорошо понимаю язык его бессознательного (сновидения), и впредь мог ус­пешнее справляться с тревогой, вызываемой интерпрета­циями. Клиент стал больше доверять моему пониманию и более эффективно усваивал аналитические истолкова­ния, в том числе и те, что не были непосредственно свя­заны со снами. Однако этот паттерн стойко закрепился в работе с ним: если наши терапевтические взаимоотноше­ния ухудшались, он рассказывал очередное сновидение, снова убеждался в том, что я его хорошо понимаю и, ус­покоенный, продолжал анализ.

Для удобства понимания и истолкования сновидений можно использовать представления Д. Анзье, Х. Сегал, Д. Гемайла и других современных психоаналитиков, пола­гающих, что сон — это своеобразное пространство, по­верхность которого изоморфна структуре и содержанию терапевтического процесса. В описании анализа сновиде­ний используются такие метафоры, как "пленка сновиде­ния", "экран" и даже "сцена, на которой разыгрывается воображаемый театр сна" (С. Резник).

Самое интересное — это, конечно, преставление о сновидении как о тонкой защитной оболочке (pellicule), мембранe, которая, с одной стороны, охраняет сновидца от нежелательных воздействий, а с другой — несет на себе их отпечатки. Анзье пишет:


''Этот защитный экран является тонкой мембраной, поме­щающей внешние раздражители и внутренние инстинктив­ные побуждения на один и тот же уровень посредством сгла­живания их различий. Таким образом, это не граница, способная разделить внешнее и внутренне, как это делает поверхностное Эго; это хрупкая, легко разрушающаяся и рассе­ивающаяся мембрана (отсюда — тревожное пробуждение), недолговечная пленка. Она существует, только пока длится сновидение, хотя можно предположить, что, бессознательно интроецировав ее, он (спящий — Н.К.) регрессирует до состо­яния первичного нарциссизма... а затем погружается в глубо­кий, лишенный сновидений сон" [63, с. 203-204].


Упомянутая здесь защитная функция — это залечивание нарциссической раны, нанесенной травматическим пере­живанием. Причем травма может быть как ранней (связан­ной с индивидуальной историей жизни и особенно детст­ва сновидца), так и актуальной — нанесенной в анализе удачным толкованием, глубокой интерпретацией и т.п.

Как обычно, приведу пример. В числе участников по­стоянно действующего семинара по глубинной психологии и психотерапии была девушка (Галина Ч.) с очень высоки­ми притязаниями на карьеру аналитического психолога. Обучение у нее шло медленно, и невысокий уровень спо­собностей в сочетании с рядом невротических черт приве­ли к тому, что чужие успехи или просто хороший результат (интересное сообщение, удачная интерпретация, даже удачно купленная другим психоаналитическая книга) она все чаще начала воспринимать как личную травму.

Однажды близкая подруга, выступая в роли супервизо­ра ее терапевтической работы, дала несколько точных, но весьма жестких интерпретаций этого комплекса. После этого на протяжении ряда ночей Галина видела сны, свя­занные с медицинской тематикой (подруга была меди­ком). В сновидениях с различными сюжетами был один и тот же повторяющийся элемент: некто просвечивает ее с помощью рентгеновского аппарата, но на снимке вместо обычной рентгенограммы — лицо подруги (иногда мое лицо). Защитно-проективная символика этой "плен­ки сновидения" вполне очевидна.

Пелликулярная теория сновидения хорошо согласуется с теорией складки, "сгиба в душе", сформулированной в одной из работ Ж. Делеза [17]. Отдельные сны — резуль­тат инфлексии (изгиба), в процессе которого внутренняя поверхность бессознательного и внешняя — Эго соприка­саются и происходит своеобразное вторжение образов действительности в психическую реальность сна. При этом возникают особые сингулярные точки, представлен­ные фантазматическими образами сновидения. И даже самой удачной аналитической интерпретации, пробегаю­щей по этим складкам, не удается полностью развернуть их — они, как пишет Делез, "уходят в бесконечность".

Терапевт, не пренебрегающий анализом сновидений, хорошо знаком с еще одной характерной особенностью последних: зачастую один и тот же сон приходится истол­ковывать несколько раз на различных этапах терапии. Появляются новые ассоциативные ряды, всплывают вы­тесненные переживания и эпизоды — все это создает но­вый контекст для прочтения скрытого смысла сновиде­ния. Отдельные элементы (скажем, ужасные демоны снов-кошмаров) могут последовательно соотноситься то с личностью аналитика, то фигурами близкого социаль­ною окружения клиента, чтобы быть узнанными наконец как фрустрирующие образы раннего детства или проек­ции родительских фигур.

Вот что пишет по этому поводу французский психо­аналитик Сесиль де Монжуа:


"Искушение поддаться упрощенному представлению, что латентное содержание, подобно "спящей красавице", ждет интерпретирующего поцелуя аналитика-принца, чтобы осво­бодиться от проклятия сопротивления, препятствует научно­му любопытству относительно активных поступательных процессов превращения значения, наблюдаемого в ходе ин­терпретации сновидения. Когда случается, что в следующих друг за другом фазах психоанализа мы вновь просматриваем записи одного и того же сна, у нас остается мало сомнения в том, что на другом конце недосягаемого не зарыто ничего похожего на латентное содержание" [63, с.287].


Иными словами, полное и окончательное толкование сновидения — не более чем фикция, даже если в процес­се терапии создается несколько таких толкований, даже если клиент восторженно приветствует аналитическое мастерство и проницательность своего психотерапевта. Недаром один из ведущих специалистов в анализе снови­дений, Карл Густав Юнг, предостерегал психотерапевтов от иллюзии, будто удачное понимание бессознательной символики снов является эффективной и успешной терапевтической акцией. В работе "Психология и алхимия", основу которой составляют толкования архетипической алхимической символики сновидений, он пишет: "Бес­сознательное есть автономная психическая сущность; любые попытки управлять им оказывают вредное воздей­ствие на сознание. Оно остается за пределами субъектив­ного контроля, в царстве, где природа и ее секреты не могут быть ни улучшены, ни извращены, где мы можем слушать, но не можем вмешиваться" [99, с. 64].

Это и есть, как мне кажется, наиболее разумный и взвешенный подход к толкованию сновидений. Мы мо­жем поговорить с бессознательным, если знаем его язык (логику смысла сновидения), но не стоит испытывать ил­люзию, будто в ходе такого разговора мы узнаем все о своем собеседнике. В лучшем случае мы лишь поймем, насколько он неисчерпаем. И, разумеется, ни один сон­ник — любого типа — не будет здесь полезен: это все рав­но, что использовать френологию или физиогномику для понимания неисчерпаемой природы человеческой инди­видуальности.

3. Сновидение как фантазм

Основные теоретические сведения о фантазме уже бы­ли изложены ранее, в главе шестой. В этом же параграфе мне бы хотелось дать целостное описание терапевтичес­кой работы, в процессе которой немалое место занимал фантазм, в том числе и в первую очередь — в форме сно­видения.

Я хорошо понимаю, насколько спорными и неодно­значными могут показаться и мои выводы, и — особен­но — способ работы в этом случае, да и в других, где я использовала представления о фантазме в качестве рабо­чих схем терапии. Мой собственный фантазм на эту тему тоже заслуживает изложения, тем более, что облечен в классическую для фантазмов форму архетипического сновидения:


Я медленно — и одновременно очень стремительно — падаю (или погружаюсь) вниз, в темноту. Но есть нечто вроде золо­той сетки, которая меня поддерживает, хотя больше всего это похоже на летящих вниз птиц. Очень характерное ощуще­ние наслаждения и страха. Страх связан с тем, что я пони­маю — необходимо будет вернуться, а как ?

Потом я пробую вернуться, выбраться оттуда. Это получа­ется, но я последовательно оказываюсь во многих местах, не­которые из них напоминают реальные пейзажи, некоторые — совершенно фантастичны. Они захватывают меня, и я неопре­деленно долго перехожу из одного места в другое. А потом по­нимаю, что иду по кругу. И последняя мысль — если у меня бы­ла подходящая (нужная? правильная? та самая?) книга, то нашелся бы человек, который вывел бы меня на поверхность.


Данное сновидение не относится к периоду работы с описанной далее клиенткой, оно отражает состояние бессознательного автора в процессе письменного изло­жения происходившего, при работе над книгой. Некото­рые моменты, связанные с его интерпретацией, содер­жит параграф 5.

А теперь — описание случая. Клиентка, госпожа Ш., бы­ла скромной и застенчивой молодой женщиной, привык­шей держаться в тени своей более активной старшей сест­ры. По совету последней она посетила несколько семинаров по структурному психоанализу, после чего начала индиви­дуальную терапию. Своей основной проблемой г-жа Ш. считала зависимость от сестры и других старших родствен­ников (она была младшей дочерью в семье с четырьмя де­тьми). Их мать умерла, когда девочке было полтора года, и детей воспитывала вторая жена отца. Отношения с мачехой у клиентки были хорошими, из родительской семьи к сест­ре Ш. ушла в возрасте четырнадцати лет.

Госпожа Ш. была замужем, развелась, у нее трехлетний сын. В настоящее время живет с мальчиком одна, хотя фактически — вместе с семьей сестры (их квартиры на­ходятся в соседних подъездах, сестры ведут общее хозяй­ство, вместе присматривают за детьми — у старшей их двое, мальчик и девочка).

В начале терапевтического анализа клиентка высказала несколько конкретных претензий к старшей сестре. По­следняя "слишком вмешивается" в жизнь г-жи Ш. — принимает за нее решения, выбирает занятия и приори­теты, указывает, как воспитывать ребенка, и т.п. "Она да­же распоряжается моей личной жизнью, — жаловалась клиентка. — Не то, чтобы Ирина (для удобства назову так старшую, а младшую, клиентку, — Татьяной — Н.К.) мне прямо запрещала с кем-нибудь встречаться. Но, зна­ете, она может слегка поиронизировать — и мне уже не­удобно. Мне как-то неловко общаться с человеком, кото­рого сестра не одобряет. К тому же она почти всегда потом оказывается права".

В процессе работы стало понятно, что зависимость гос­пожи Ш. — прежде всего социальная. Это материальная зависимость (деньги зарабатывает старшая сестра), а так­же привычные отношения "родитель-ребенок", устано­вившиеся между сестрами в то время, когда младшая бы­ла еще подростком. Клиентка не раз подчеркивала, что такого рода "сестринская власть" ее не тяготит — пробле­ма заключается скорее в непризнании сестрой ее индиви­дуальной субъективности в качестве взрослой и автоном­ной. "Я не спорю, когда сестра распоряжается деньгами, планирует, что нужно купить, и так далее. Она всегда очень щедрая, и даже странно, что скупость проявляется в мелочах — например, она не дает мне книг".

Дойдя в своем рассказе до этого момента, г-жа Ш. по-настоящему разволновалась. Изменилась ее спокойная и сдержанная манера поведения, в речи зазвучали истери­ческие ноты, связный рассказ превратился в поток отрывистых восклицаний, где жалобы на сестру перемежались с агрессивными выпадами в ее адрес. Было похоже на то, что в процессе терапии создалась миметическая копия какого-то актуального конфликта.

Однако говорить об этом конфликте клиентка не хоте­ла. Немного успокоившись, она продолжила рассказ о своих взаимоотношениях с сестрой, акцентируя внимание на том, как Ирина заботится о ней, как хорошо и дружно они живут, и т.п. Речь пустая грозила захлестнуть терапев­тическую работу. В конце госпожа Ш. заметила: "Получа­ется, что никаких проблем с сестрой у меня и нет".

Поэтому следующий сеанс я начала с того, что предло­жила клиентке рассказать какое-нибудь сновидение, в котором участвует старшая сестра. В ответ г-жа Ш. рас­сказала сон, который, по ее словам, впервые приснился ей еще в детстве, и продолжает периодически сниться до сих пор:


Во сне я вижу себя маленькой девочкой, которая бредет по лесу. Знаете, маленькой — как в сказках. Речь не о том, что мне там три года или пять лет — просто я маленькая, а во­круг много опасностей. Затем, опять как в сказках, меня на­чинает преследовать какая-то ведьма ужасная. Я ее не вижу, а просто знаю, что она подкрадывается ко мне. Я бегу, очень быстро, а потом падаю в яму, проваливаюсь куда-то. Но самое страшное – это когда ведьма подходит к краю этой ямы и смот­рит на меня. А потом начинает забрасывать меня в яме — ветками, травой, листьями какими-то. Яма наполняется, она становится вровень с землей. Я знаю, что там, по верху, люди ходят, я чувствую, что они не знают ничего — что тут на са­мом деле яма. А я лежу внизу, живая. И знаете, есть ощуще­ние, что все правильно. Правильно, что я в этой яме лежу — я хорошо спряталась. И страха уже нет.


Первое, что подчеркнула клиентка в процессе анализа этого сновидения — его "авторский", сугубо индивиду­альный характер. Она понимала, что сюжет и мотивы сна очень близки к фольклорным, однако настойчиво тверди­ла, что сказки и детские книжки здесь ни при чем: "Я знаю, что все это очень похоже на сказку, но это мой сон, на самом деле мой".

Кульминацией сновидения является сцена, в которой ведьма смотрит на девочку, лежащую на дне ямы. Г-жа Ш. указала, что во сне страх уменьшался по мере того, как яма наполнялась ветками и травой. На вопрос о том, с кем ас­социируется ведьма, клиента ответила, что раньше, в дет­стве, это была ее мачеха, потом — старшая сестра, а теперь, скорее всего, ведьма — это я, ее аналитик.

Для понимания сна используем ряд структуралистских и постмодернистских представлений, в частности, идеи Ю. Кристевой, Ж. Лакана и М. Фуко. Сновидение в каче­стве целостного дискурса я буду рассматривать как соче­тание факта и фантазма; структура этого дискурса определяется изначальным базовым расщеплением* го­ворящего субъекта. В качестве главного аффекта снови­дение представляет страх, интенсивность которого сни­жается по мере того, как сновидица оказывается укрытой, спрятанной. Ведьма из преследующей (но не очень страшной) фигуры превращается в помогающую.

* По мнению Ю. Кристевой [113], говорящий субъект расщеплен меж­ду сознанием и бессознательным, т.е. одни и те же речевые формы воплощают как сознательные намерения говорящего, так и вытес­ненные содержания, которые человек не способен вспомнить, и в то же время не может забыть.


Моя интерпретация основывалась на понимании дина­мики страха и ассоциативных значений фигуры ведьмы. Однако, прежде чем высказать свое понимание, я попы­талась выяснить природу бессознательного страха госпо­жи Ш. Одновременно в фокусе оказался интенсивный перенос клиентки, характер которого (положительный или отрицательный) была пока не ясен:


Т: Если ведьма из Вашего сна — это в какой-то степе­ни и я тоже, то что же я все-таки делаю — преследую Вас, или смотрю, или прячу под ветками?

К: Преследуете и смотрите.

Т: А кто из нас троих Вас прячет?

К: Наверное, сестра.

Т: Потому что не дает Вам книг? А от чего можно спрятаться таким способом?

К: От себя... вернее, от нее.

Т: Она прячется в яме, а люди ходят и не знают, что там, внизу?

К:большой горячностью): Это правильно! Так и долж­но быть! Ведь сновидения — я знаю — это исполнение наших желаний.


Комментарий: На этом месте я поняла, что "она" — во­все не сестра Татьяны. По-видимому, налицо соответст­вующее базовому расщеплению раздвоение личности сновидицы. Понимая, что такое раздвоение патологично, клиентка прячет свою Другую — подобно тому, как ее в детстве учила этому сестра.

Стоит задуматься, почему раздвоение Эго (типичное для многих сновидений), вызывает столь сильный страх. Не является ли оно миметической копией реальной проблемы г-жи Ш.? Не это ли сновидица прячет под ветками?


Т: Но спрятаться от меня ей вряд ли удастся. Аналитик вскрывает, а не скрывает. По сновидению я преследую и смотрю, так ведь? (Клиентка молчит). Интересно, на ко­го я смотрю, а кого — преследую? (Мы обе молчим какое-то время. Наконец, мое бессознательное берется за рабо­ту). Кто из Вас двоих в этом сне спрятался в яме? От чего Вы прячетесь? От осознания того, что Вас двое?

К: Да, наверное.

Т: Вам страшно, что об этом еще кто-нибудь узнает? Поэтому в яме, под хворостом — комфортно?

К: Наверное, мне нужно рассказать. Недавно я видела у сестры книгу59 — там на обложке изображена девушка перед зеркалом, и она целует свое отражение. Я в детст­ве делала также. Я любила смотреть в зеркало и всегда знала, что настоящая я —- там, в отражении. Это была моя тайна. А сестра не дала мне эту книгу, как детстве, когда она запрещала мне играть с зеркалом.

(Пока я сидела и думала о том, что таких совпадений не бывает, клиентка внесла в свой фантазм последний штрих):

К: А Вы, я знаю, пишете книги, поэтому не будете пря­тать ее от меня.


Этот сеанс, также имеющий природу фантазма, позво­лил многое понять в проблеме госпожи Ш. Прежде все­го, обозначился психотический страх раздвоения личнос­ти. В полном соответствии с лакановской теорией, образы сновидения предоставили возможность выразить материал, касающийся пробелов в Реальном. Вытеснен­ное (что именно, еще предстояло узнать) посредством на­сильственного исключения, форклюзии* в символической форме представлено сюжетом сна. Само сновидение содержит элементы регрессивного, галлюцинаторного ис­полнения желаний, позволившие наметить дальнейшую стратегию терапевтической работы.

* Это второй том "Семинаров" Ж. Лакана.


По Лакану, динамика бессознательного в сновидении соответствует клинике психоза. Структура последнего может быть выражена следующим постулатом: "Все, что отвергается в Символическом, должно вернуться в Реаль­ное". В таком психотическом состоянии как сновидение, наиболее радикально отвергается Символический Другой или, как его называет Лакан, Имя Отца. Поведение кли­ентки хорошо вписывалось в фрейдовский постулат о ра­венстве бессознательного, инфантильной сексуальности и сновидений. Поэтому на следующем сеансе наш разго­вор строился вокруг эдиповой проблематики — впрочем, по инициативе самой г-жи Ш.

Она рассказала еще одно сновидение, почти бессюжет­ное, сводившееся к сильному чувству страха, связанного с тем, что кто-то могучий наваливается на нее (лежащую навзничь) и душит. "Такой сон я тоже вижу довольно ча­сто, но он начал сниться не в детстве, а несколько лет на­зад, с юности'' — заметила клиентка. Она сразу согласи­лась с интерпретацией, что, возможно, это сновидение связано с сексуальными переживаниями и добавила, что иногда оно включено в чисто эротические сны. Я стала расспрашивать клиентку дальше.


Т: Как Вы считаете, кто это может быть?

К: Я сама об этом часто думала. И перебирала всех сво­их приятелей, но я точно знаю, что это не мог быть ни­кто из них. Вернее, я всегда боялась, что это отец. Я по­мню, этот сон впервые приснился, когда я сказала ему, что собираюсь выйти замуж.


На этом этапе терапевтического анализа я сочла необ­ходимым рассказать госпоже. Ш. основы фрейдовской теории Эдипова комплекса. Оказалось, что в этом нет нуж­ды — в опыте клиентки эдиповы переживания были представлены во всей полноте и, как выяснилось далее, именно они и составляли патогенное ядро:


К: Собственно, это и есть, наверное, моя главная про­блема. Я просто не знала, можно ли об этом рассказы­вать. Я знаю, что такое инцест, и сама пыталась понять свои отношения с отцом. Но это сложно, и потом — мы в семье никогда не говорили об этом.

Т: Что Вы называете инцестом?

К: Сколько я себя помню, я всегда очень любила папу. И была его любимой дочкой. Когда я подросла, я иногда думала — странно, что тетя Галя (мачеха Татьяны, вто­рая жена отца) хорошо ко мне относится и совсем не ревнует.

Т: Почему она должна была ревновать?

К: (не слушая моих вопросов, говорит, как в трансе): А отец ревновал, я знаю. Я из-за него не могла встречаться с пар­нями, как другие девушки. А потом получилось так, что он умер — фактически у меня на руках. И когда я узнала, что у меня будет ребенок, сразу решила, что назову в его честь. Понимаете? Папа умер, а я родила сына — и как будто он продолжился. А потом все это случилось с малышом, и когда он умирал — я тоже почувствовала: ну, все... (Умол­кнет. Потом, после долгой паузы, меняет тему рассказа):

К: Знаете, это все, с именами, до сих пор важно. Вот я у Вас недавно спрашивала, не можете ли Вы порекомен­довать моему брату хорошего психотерапевта в Харькове. И Вы назвали человека, которого зовут как отца, а отче­ство — как у Вас. Вы его очень хвалили.

Т: (заражаясь состоянием клиентки): Ну да, он прекрас­ный специалист. И написал одну из лучших книг по пси­хотерапии.

К: Да, я ее пробовала читать. Сразу взяла у сестры, но ей ничего не сказала.


Обдумывая этот разговор, я поняла, что г-жа Ш. ис­пользует очень специфическую стратегию психического моделирования действительности. Ее в полной мере мож­но назвать сновидной или фантазматической, поскольку в дискурсе клиентки реальные факты, их восприятие и понимание, субъективные и объективные характеристики спутаны и слиты, полностью произвольны. "Слова в сновидениях, — пишет Фрейд, — трактуются как конкрет­ные вещи, поэтому их значения часто комбинируются и совмещаются" [108, vol.2/3, р.330]. Аналогично этому речь госпожи Ш. организована на уровне свободной иг­ры означаемого и означающего: слова трактуются как объекты, ибо оторваны от фиксированной цепочки озна­чающих и своих привычных значений.

Такой способ выражения мыслей и чувств, конечно, далек от нормального (обычного). С другой стороны, он представляет собой эффективный компромисс между нормальной (здоровой) и патологической (психотичес­кой) формой артикуляции значений и личностных смыс­лов, обычные способы выражения которых невозможны (ядро вытеснения). Большинство людей склонны рассматривать этот феномен как чисто патологический (в этом контексте стали понятны страхи сестры — Ирина боя­лась, что Татьяна в какой-то момент может "соскольз­нуть" в психоз полностью).

Лакан в своих работах описывает множество подобных примеров, наиболее известный — "Я возвращаюсь от колбасника" [см. 114, vol.2]. Типичным является и вклю­чение личности аналитика в цепочку означающих, ис­пользуемых клиенткой. Такая встреча с объектом в трансферентных отношениях предоставляет субъекту воз­можность определить свою позицию в связи с существо­ванием сексуальности, феноменологией нарциссического сознания и структурой Другого как возможностью трансценденции, выхода за любые пределы.

В ходе дальнейшей терапии я попыталась выяснить, что именно из представленного госпожой Ш. материала "закольцовано" в симптом*. Для этого нужно было как-то разделить реальные события и результаты их психиче­ской переработки во внутреннем опыте клиентки. Задача оказалась непростой, поскольку большая часть воспоминаний и переживаний г-жи Ш. была окрашена сильным чувством вины. Но именно последнее позволило очер­тить проблему-симптом. Суть его состояла в следующем.

* Термин Лакана, посредством которого обозначается особый cтатyc вытесненного в структуре Символического. Говоря о насильствен­ном исключении вытесненных переживаний или воспоминаний, психоаналитик подчеркивает присущий им динамизм: вытесненное, будучи "невидимым" для Эго, оказывает мощное влияние на пове­дение и действия субъекта. В данном случае о присутствии такого вытеснения свидетельствует аффект страха.


Отношения Татьяны с отцом действительно имели вы­раженную инцестуозную окраску (хотя, скорее всего, ис­точником травматических переживаний был не реальный эпизод, а достаточно типичная для истерических девушек фантазия о совращении). Поэтому его смерть стала ис­точником сильного чувства вины. Г-жа Ш. спроецирова­ла это чувство на отношения с братьями и старшей сест­рой, полагая, что они также винят ее в происшедшем. (Одновременно клиентка использовала в качестве психо­логической защиты механизм реверсии — она обвиняла своих родственников в том, что те фактически "бросили" отца умирать на ее руках).

Сын, названный в честь любимого отца, стал для гос­пожи Ш. не просто символическим заместителем послед­него, но, по-видимому, был отождествлен с вытесненным объектом желания. В фантазме отсутствовала способ­ность к различению этих двух фигур (точнее, позиций в Символическом), что легко объяснить регрессивным стремлением к удовлетворению желания. Последнее в данном случае и составляет ядро вытеснения, но считать его просто инцестуозным — преждевременно.

Дело в том, что в биографии г-жи Ш. был еще один травматический эпизод. Когда ее сыну исполнилось пол­года, он получил серьезную травму головы. Клиентка в это время находилась в больнице и не могла ухаживать за мальчиком. Она плохо помнит все подробности, так как большей частью лежала в бреду, с высокой температурой. Однако схожесть обеих ситуаций (смерти отца и тяжелой болезни сына — он, фактически, тоже был близок к ги­бели) ее долгое время навязчиво преследовала.

Именно эти переживания больше всего тревожили ее старшую сестру. Ирина сумела помочь Татьяне, подтолк­нув клиентку к активному исполнению церковных обря­дов. В данном случае сестра проявила отличную ана­литическую интуицию, умело использовав социально приемлемые формы навязчивого поведения (как известно, в основе целительной силы многих религиозных ри­туалов лежит бессознательная потребность справиться с обсессивными (навязчивыми) страхами). Судя по всему, именно это помогло клиентке "собрать себя" для того, чтобы начать систематическую терапию

Сильное чувство вины, заместившее у г-жи Ш. вытес­ненные мотивы любви и убийства (замечу в скобках, что мне самой часто казалось неправдоподобным столь точ­ное воспроизведение в неврозе современной молодой женщины целого набора классических фрейдовских тео­рий — начиная с фантазма о совращении и кончая судь­бой Первобытного Отца из "Тотема и табу"), обернулось для нее фундаментальной потерей возможности доступа к Символическому Другому. Однако серия фантазмов пре­дотвратила психотическую "потерю реальности" и позво­лила г-же Ш. пройти по узкой тропе между психотичес­ким отчуждением от Другого и невротической фантазией о Другом. В конечном итоге она сумела вернуться в Сим­волический мир закона и желания.

Интересно, что косвенной формой переживаний, сви­детельствующей о таком возврате, стали сновидения-фантазмы с моим участием. На одной из заключительных сессий клиентка сказала следующее:


К: Знаетe, я уже научилась хорошо различать Вас на­стоящую и тy, которая мне часто снится. Ее я называю Н.Ф., а Вас — аналитиком. И я понимаю, что Ваши — то есть ее — советы в cновидении, и Ваши вопросы не сов­сем одинаковые.

Т: А чем они oтличаются?

К: Когда Вы что-нибудь говорите как Вы, то всегда объясняете что к чему, и что откуда взялось. А та Н.Ф., из снов, этого не делает, хотя ей я верю больше. Нет, не так! Ее я больше слушаюсь, что ли. То есть Вы не застав­ляете меня делать что-нибудь, а она... она не оставляет мне выбора.

Т: Почему?

К: Она больше я, если Вы понимаете, как это. (Замол­кает) Как бы это получше сказать... объяснить... выразить.

Т: Не торопитесь. Походящее выражение обязательно найдется.

К: Я это для себя понимаю так: если Вы говорите мне что-нибудь, то это Вы сказали. А если говорит Н.Ф. из сновидения, то это как бы я говорю себе — от Вашего имени. Но я не стала бы говорить так — от Вашего име­ни — о незначительном... неважном или глупом. Значит, это тоже важно, хотя и по-другому.


Слова госпожи Ш. являются точной клинической ил­люстрацией лакановского положения о трансформации работы переноса в перенос работы. Последнее гласит, что конфронтация с аналитиком, выступающим в качестве объекта (а'), может иметь место, только если первона­чально субъект поместил аналитика в идеальную пози­цию субъекта, которого можно знать. Другими словами, позитивный перенос (аналитик как знаемый субъект) должен предшествовать негативному переносу (объект, не поддержавший знание Другого).

Это общая работа аналитического знания, итоги кото­рой, как правило, подводятся в конце анализа. Необыч­но, что ее начало инспирировано клиенткой, хотя в дан­ном конкретном случае число невероятных совпадений обстоятельств терапии с теоретическими принципами ее организации далеко выходит за рамки нормы. Я обрати­ла внимание на то, что на сей раз г-же Ш. было легче подбирать означающие — в полном соответствии с пред­ставлением Лакана о том, что знание бессознательного как таковое есть знание бессубъектное, чистый результат отношений и работы, не зависящий от каких бы то ни было форм суждений, и существующий отдельно от со­знания и индивидуальности клиента.

В конце терапии перед нами развертывается чистое функционирование аналитического дискурса, наступаю­щее в тех случаях, когда клиент подтверждает свое жела­ние работать против вытеснения и понимать различия. Фантазм апробирует новую форму социальных отноше­нии, о которой основоположник структурного психоанализа сказал так: "Ничего не ожидая от индивидов, я все же жду кое-чего от их функционирования" [114, vol.1, p.131].

4. Активные техники работы со сновидениями в терапевтическом анализе

Помимо интерпретации, существуют и другие, более активные методы работы со снами. Они предложены в основном постьюнгианцами — учениками и последовате­лями К.Г.Юнга, придерживавшегося несколько иных представлений о природе и функциях бессознательной психики. В этой книге юнгианской теории внимания почти не уделялось, так что в последней главе вряд ли стоит приводить систематическое изложение основ ана­литической психологии. Я попробую ограничиться собст­венно постьюнгианскими представлениями, сделав ос­новной упор на архетипической психологии Джеймса Хиллмана. По ходу изложения будут либо изложены вкратце необходимые положения юнгианской теории, либо специально оговорены соответствующие ссылки.

Несколько слов о панораме современного постьюнгианства. Согласно мнению видного теоретика этого направления Эндрю Самуэлса [64], можно выделить три основных школы аналитической психологии: классичес­кую, школу развития и архетипическую. Это членение произведено на ocнове учета исследовательских и клини­ческих приоритетов, так что вполне уместно говорить о трех различных типах дискурсивных практик — тем бо­лее, что столь принципиальных различий в теории и методологии, как в психоанализе, здесь нет.

Юнгианцы, принадлежащие к классической школе, ос­новное внимание уделяют исследованиям Самости, понимаемой как трансцендентальная вершина человечес­кого развития, наивысшая полнота творческой самореа­лизации индивида. Всестороннне исследуются архетипические аспекты Самости, ее символические переживания и их влияние на процесс терапии.



Школа развития, по мнению Самуэлса, больше сосредо­точена на клинических аспектах аналитической практики. Центральной проблемой является перенос, его разнооб­разные формы, архетипическая символизация, взаимное влияние бессознательной психики терапевта и клиента в аналитическом процессе. Именно эти явления реализуют главное назначение юнгианской психотерапии — содейст­вуют процессу индивидуации (личностного роста, разви­тия Самости).

Наконец, архетипическая школа, представленная работа­ми Дж. Хиллмана, А. Гуггенбюль-Крейга, Г. Корбина, ис­следует и использует в терапии образы, выступающие в ка­честве базового, первичного уровня психической реальности. Речь идет об образах сновидений, фантазии, поэтических и художественных образах, которые рассмат­риваются как проявление и спонтанная деятельность человеческой души. Хиллман подчеркивает, что образы имеют сугубо творческий характер:


"В архетипической психологии термин ''образ" не отно­сится к послеобразу, т.е. к результату ощущений и восприя­тия. Не означает "образ" и ментальной конструкции, пред­ставляющей в символической форме некоторые идеи и чувства, выражением которых служит данный образ. В действительности образ соотносится только с самим собой. За сво­ими пределами он не связан ни с чем проприоцептивным, внешним. семантическим: образы ничего не обозначают. Они составляют само психическое в его имагинативной* ви­димости; в качестве первичной данности образ несводим [к чему-либо еще — Н.К.]" [88, с. 63].

* В одном из своих последних семинаров Лакан предложил рассматри­вать Реальное, Воображаемое и Символическое в качестве трех ко­лец, соединенных четвертым — симптомом.

* Имагинация — по-латыни "воображение", имаго — "образ". Как ви­дим, древние рассматривали воображение прежде всего как создание образов. Прилагательное "имагинативный" означает "относящийся к воображению" или "образный", но ни в коем случае не "вообража­емый" в лакановском понимании этого слова.


Такая точка зрения, при всей ее кажущейся необычно­сти, свойственна на самом деле многим людям. Клиенты часто относятся к создаваемым ими образам именно так — с величайшей любовью и почтением. Попытка те­рапевта разрушить этот пиетет своими интерпретациями может серьезно осложнить ход терапии и нарушить взаи­мопонимание и доверие к аналитику.

И все же интерпретации — неотъемлемая и важнейшая часть терапевтического анализа. Вся проблема состоит в том, чтобы уметь различать те моменты, в которых пред­ставленные пациентом образы и мотивы не нуждаются в толковании, а требуют иного отношения. Иногда клиен­ты сами помогают решить эту задачу, иногда нет.

Так, я припоминаю семинар по юнгианскому анализу, на котором одна из участниц с большой эмоциональной выразительностью рассказала историю* о прекрасной девушке, выросшей среди очень некрасивых, уродливых людей. Героиня в детстве долго мучилась оттого, что ее считали непривлекательной и ненормальной, а когда вы­росла, молодой принц из другого племени открыл ей настоящее положение вещей, и все закончилось, как и по­ложено, счастливой свадьбой.

* По-моему, это сюжет одного из рассказов Александра Грина.


С аналитической точки зрения, история была совер­шенно прозрачной. Среди участников семинара не было отбоя от желающих проинтерпретировать те или иные ас­пекты рассказанного в контексте личностных особеннос­тей клиентки и ее возможных психологических проблем. Однако все толкования, несмотря на то, что в большин­стве своем были обоснованными и точными, никак не продвигали работу и, чем дальше, тем больше выглядели неуместными.

Наконец, один юноша осторожно заметил: "Я думаю, эту историю не стоит анализировать. Это просто Маша рассказала о себе, и я лично многое понял. Вряд ли все наши высказывания насчет проективной идентификации и нарциссичсскои самондеализации в этом случае так уж справедливы".

— Почему? — взвились особо усердные из начинаю­щих аналитиков.

— Потому что Mашa на самом деле очень красивая, — честно ответил oн.

Так оно и было. Образ стройной голубоглазой красави­цы продолжал незримо витать среди присутствующих на семинаре, и до сих пор многие из постоянных участни­ков его хорошо помнят. С того времени историю "Про Машу среди обезьян'' периодически напоминают анали­тикам, которые слишком рьяно (так, что за этим просматриваются компенсаторные мотивы) рвутся разрушать нарциссические саморепрезентации своих клиентов.

Архетипическая психология исходит из того, что обра­зы в качестве базовых элементов психики спонтанны, об­ладают автономностью и величайшей ценностью. В этом своем качестве они могут рассматриваться как единицы структуры личности, ее составные части. Развивая пред­ставления Юнга о базовых архетипах личностной органи­зации* (в число которых входят Тень, Персона, Анима или Анимус и Самость), Хиллман в 1975 г. предложил парциальную теорию личности.

* См. об этом подробнее в его работах — таких, как "Aion", "Воспоми­нания. Сновидения. Размышления", "Психология и алхимия" и др.



Суть ее состоит в следующем. Любая человеческая лич­ность характеризуется множеством интенций, стремле­ний, желаний и намерений, в ней в различных пропор­циях смешаны творчество, корысть, жажда нового, любовь к покою, зависть, самопожертвование, честолю­бие, самодостаточность и т.д. Можно представить себе эти части в виде самостоятельных персонажей, последо­вательно или одновременно участвующих в повествова­нии под названием жизнь. "Личность является театром архетипических фигур, — пишет Хиллман, — часть из ко­торых располагается на переднем плане внизу и в центре, другие ожидают за кулисами, а само состязание демонст­рирует героические, коммерческие, комические, трагиче­ские и фарсовые темы" [88, с.36].

Персонифицированные множественные личности, со­ставляющие отдельного субъекта, довольно часто пред­ставлены в сновидениях. В такой форме их можно (и нужно, считает Хиллман, ибо этот способ рассмотре­ния личностной структуры уже сам по себе терапевтичен — он выгодно отличается от научных абстракций ти­па "факторов", "мотивов" или "черт") использовать в работе с клиентами, поскольку непосредственно пережи­ваемые и воспринимаемые образы вызывают меньшее от­торжение и защиту.

С такими парциальными (частичными) личностями в форме образов можно взаимодействовать по-разному. С ними можно поговорить, сразиться, высмеять, заключить в объятия, нарисовать, пожалеть и т.п. По желанию клиента, с образами сновидений можно не только разго­варивать, но и танцевать, коллекционировать их, давать имена или угощать мороженным. Эти действия, вирту­альные или реальные, могут быть проявлениями как рег­рессивной угрозы целостности Я, так и прогрессивной дифференциации, способствующей развитию Самости. Все зависит от терапевтической ситуации в целом и про­фессиональной интуиции аналитика.

Одним из наиболее часто встречаемых образов снови­дения является мотив двойника. Дуализм как исконное свойство человеческой природы задолго до Юнга и Хиллмана описывали мифологические, религиозные, литера­турные и философские традиции Востока и Запада. Ин­дийские Веды и древнейшие анналы Японии, шумерские сказания и полинезийские мифы, "Старшая Эдда" и "Тысяча и одна ночь", Платон и Аристотель, Достоев­ский и Ч.Р. Метьюрин внесли свой вклад в понимание этой архетипической фигуры.

В приводимом далее примере тема двойника артикули­рована сугубо академически. "Героиня" этого случая — моя коллега по профессии, психолог, хорошо знакомая с теорией и практикой психотерапии. Наш разговор был просто беседой двух приятельниц (поэтому сохранено ме­стоимение "ты"). Но я думаю, что абсолютно "чистых" от супервизии разговоров на профессиональные темы у пси­хотерапевтов не бывает. Начало было сакраментальным для нашего времени — денег катастрофически не хватает. И я поинтересовалась, почему коллега не расширит свою психотерапевтическую практику. В ответ она сказала:

— Знаешь, я не могу для себя выбрать окончательно — терапия или собственно научные исследования. Я пони­маю, что, по большому счету, одно другому не помеха, но вот для меня это почему-то не так. В нашем городе же­лающих на это дело (иметь психотерапевтическую прак­тику Н.К.) хватает, придется впрягаться по-настояще­му — и когда писать, читать, думать?

— Я думаю, это все ерунда. У тебя какие-то бессозна­тельные страхи — хотела бы я знать, какие.

Мы посмеялись и сменили тему разговора, а наутро приятельница рассказала сон:


Мне снится твой рабочий кабинет, книжные полки; компью­тер, правда, мой и расположен по-другому, не так, как у тебя. Я в сновидении это как-то понимаю и иду к одному из шкафов. И вижу книги, которые там стоят, с другой стороны — очень странное чувство, как будто еще одна я ходит там, за полка­ми. И она не может выйти, потому что ей надо пройти через книги, а этого почему-то нельзя. Причем книжные полки и са­ми книги точно твои, и коты* стоят, но во сне так выгля­дит, будто они застекленные и отчасти зеркальные. Отсюда, наверное, и двойник — а может быть, это потому, что у те­бя зеркало висит над компьютером...

* На одной из книжных полок у меня стоят фигурки котов и кошек.


Тут коллега замолчала — мы как раз сидели с ней в этом самом кабинете и обе видели, что над компьютером у меня висят часы, а не зеркало. Далее состоялся следую­щий диалог:

— Вот и интерпретируй это в свете твоей вчерашней теории про мои бессознательные страхи.

— Да это ты "Алисы в Зазеркалье" начиталась — лите­ратурные реминисценции.

— Ничего не реминисценции. Между прочим, зеркало над компьютером висит у меня.

Тут мы и решили разобраться с этим сновидением. По­скольку обе участницы беседы знали глубинную психоло­гию, то ocновной момент, имеющий отношение к про­блеме — невозможность выйти, потому что нельзя пройти через книги — был понятен, как и ряд второсте­пенных мотивов — отчасти игровые, отчасти реальные отношения конкурентности, существовавшие между на­ми, и т.п. Но разгадка сна упорно не давалась в руки.

И тогда я предложила интерактивную технику — раз уж мы сидим в том самом месте, которое изображено в сно­видении, то пусть коллега воспроизведет свои действия наяву. Она с жаром согласилась и потребовала "для пол­ноты картины" поставить на книжную полку зеркало. Я принесла зеркало и спросила, куда его ставить.

— На полку с книгами по постмодернизму.

— Но это будет низко, тебе по пояс.

— Зато высоко и правильно с точки зрения ценности.

Я поняла, что мы на верном пути. Подруга взяла с пол­ки несколько книг, разложила их (некоторые даже рас­крыла) и задумалась. Я посмотрела — это были книги Ж. Делеза и М. Фуко.

— Ты почему эти выбрала?

— Я их как-то помню по сну. Точнее, помню заголов­ки... хотя нет, у Фуко все помню.

Названия были такими: "Надзирать и наказывать", "Забота о себе", "Рождение клиники" (М. Фуко), "Логи­ка смысла" (Ж. Делез). Я заметила:

— Ну, мы как две гадалки. Можно считать эти книги картами Таро?

— Нет, это, если угодно, мои архетипические персони­фикации.

— Угодно. И что ты о них можешь сказать?

— Тут нет еще одной, — ответила подруга. — Я знаю, какой именно, — сказала я. И подала ей книгу Делеза, посвященную Фуко. Она раскрыла ее, про­чла оглавление, немного подумала, а потом сказала:

Вот и решение проблемы.

— Ничего себе, — подумала я. Кто из нас аналитик? Я даже не успела понять, в чем проблема, а коллега говорит о решении. И выразила это вслух. В ответ она сказала:

— А откуда ты узнала, какую книгу дать?

— По названию. Ты выбрала только Делеза и Фуко. А я дала тебе книгу Делеза "Фуко" — как завершающий элемент прогрессии.

— Видишь, кто чем силен. Ты — интуицией, а я — ло­гикой.

И рассказала следующее. Она действительно считала на­учные исследования своим главным делом. Психотерапев­тическая практика, в числе прочего, потребовала бы регу­лярных записей на сеансах и после них. Такая работа — работа архивариуса, в ней почти нет творческого начала, а его отсутствие ужасало подругу больше всего на свете.

Она не размышляла над всем этим подробно — я была права насчет вытеснения бессознательных аспектов про­блемы. Но книга Делеза, непосредственно затрагивающая соотношения мысли, познания и описания его результатов, структурировала затруднения и подсказала решение проблемы одним только своим оглавлением, которое я здесь и привожу, выделив курсивом непосредственную логику разрешения последней:

1. От архива к диаграмме.

2. Новый архивариус.

3. Новый картограф.

4. Топология (мыслить по-иному).

5. Страты или Исторические формации (видимое и вы­сказываемое знание).

6. Стратегии или Нестратифицируемое (мысль извне — власть).

 Складки или Внутренняя сторона мысли (субъективация)*.

* Ж. Делез. Фуко. — М.: Изд-во гуманитарной литературы, 1998. — 172 с.


Конечно, в описании этого случая у меня просто нет возможности эксплицировать все психотерапевтические инсайты, поскольку анализ двумя аналитиками одного из них, выступающего в роли клиента, — дело весьма спе­цифическое. Однако сам эпизод прекрасно иллюстрирует возможности стандартов архетипической психологии в терапии. Наше с коллегой взаимодействие, инспириро­ванное имагинативной логикой сновидения, позволило сформулировать и разрешить весьма серьезную личност­ную проблему: она в дальнейшем не раз говорила, что этот случай окончательно снял у нее психологические ограничения в сфере практической психотерапии.

Г. Корбин и Дж. Хиллман психотерапевтическую прак­тику такого рода называют созиданием души. В качестве заключительного комментария я процитирую хиллмановское понимание этого процесса:


"Созидание души описывают так же, как получение обра­зов (imaging), т.е. видение или слушание с помощью вообра­жения, которое в любом событии усматривает его образ. По­лучение образов означает высвобождение событий из буквального воспринимания путем погружения его в мифи­ческий апперцептивный контекст. В этом смысле созидание души приравнивается к де-буквализации — устранению "дур­ной" конкретности. Другими словами, созидание души соответствует психологической установке, которая с подозрением отвергает наивный, данный уровень событий, чтобы отыс­кать другие — теневые, метафорические значения этих собы­тий для души" [88, с.83].


В нашем случае детали сновидения (книги, зеркало, часы) были единогласно приняты в качестве таких "вы­свобожденных" образов-событий; правда, апперцептив­ный контекст был не мифическим, а эпистемологическим. А почему бы и нет? Кто сказал, что архетипы не могут выражаться таким образом (в виде книг по постмо­дернизму)? Уж наверное мифологемы ученого конца XX столетия не обязаны воспроизводить архаическое ми­ровоззрение буквально. Зато финальные инсайты, свя­занные с книгой Делеза "Фуко", имели первосортную мифологическую (синхронистическую) природу.

В сновидении другого пациента парциальные личности были представлены величественными, могущественными фигурами со множеством сверхъестественных свойств. Он созерцал образы демонических мужчин и прекрасных женщин, одновременно соблазнительных и устрашаю­щих. Персонажи сна были представлены в динамике, но клиент (господин Э.) не мог вспомнить, что именно они делали. "Там были помещения, похожие на дворцы, и ка­кие-то поля, или охотничьи угодья, лес... Все как-то не­четко и расплывчато, но по смыслу, а не визуально, если Вы понимаете, о чем я говорю".

Сначала я предложила идентифицировать эти образы в соответствии с какой-либо мифологической или религи­озной традицией, дав им соответствующие имена. Г-н Э. с увлечением занялся этим, используя греческую мифо­логию, и то и дело советовался со мной, как будет лучше. В процессе работы я заметила, что, назвав образ каким-либо именем (содержание сна он подробно записал, так что необходимый для реконструкции материал имелся), клиент в дальнейшем приписывал ему соответствующее занятия (Афина пряла, Афродита любовалась собой в зеркале и т.п.).


Т: Но ведь Вы не помните, что именно делали персо­нажи в Вашем сновидении?

К: Нет... Но они ведь должны это делать?

Т: Не знаю. По-моему, образы сновидения никому ни­чего не должны.

К: А зачем мы тогда даем им все эти имена? Ведь это же позволит понять смысл сновидения, его послание, так сказать.

Т: Как раз смысл сна Вы и назвали расплывчатым. Не­четким.

К: А Вы пытаетесь его прояснить.

Т: Да, наверное. Но можно поступить и иначе. Это Ва­ши образы, и смысл тоже должен быть Вашим. Каждая фигура в сновидении — это часть Вашей личности. Так что можно узнать, что они делают, и без помощи мифо­логических прототипов. Как мы можем быть уверены, что образ Вашего сна сидел за прялкой потому, что ему так положено, а не потому, что Вы видели это на самом деле?

К: Наверное, Вы правы. Никто там у меня во сне не прял. Я бы это запомнил.

Т: Может быть, Вы стесняетесь рассказать об их заня­тиях? Возникает ощущение, что ряд моментов сновиде­ния кем-то тщательно отредактирован.

К: Нет, дело не в этом. Но если они — это я, то где же тогда я сам?

Клиент пытается соотнести какой-нибудь образ с Эго, центром сознания личности. После непродолжительного размышления он продолжает:

К: Странно, но меня там действительно нет. И я, ка­жется, знаю, почему. Это они все на меня там охотятся... преследуют. Но мне всегда удается ускользнуть — я про­сыпаюсь.

Т: А если бы не удалось?

К: Тогда их всех бы не стало. (Пауза) Вот оно в чем де­ло! Это не греки, это Дикая Охота*. Я охочусь за ними, а они — за мной. Поэтому они не могут поймать меня там, во сне, а я их — здесь, на терапии.

* Известный в Северной Европе мифологический сюжет: смерть в ви­де охотника, война как охота демонических существ.


В ходе дальнейшей работы господин Э. разрешил себе (своему Эго, ответственному за самоидентичность и пространственно-временную непрерывность личности) стать пойманной добычей, в результате чего стал лучше пони­мать некоторые свои интенции, противоречащие созна­тельной установке. Одновременно с этим ему удалось смягчить в себе ту часть, которую можно было назвать Диким Охотником. Уменьшилось напряжение, связанное с необходимостью поддерживать образ неумолимого со­вершенства, который он считал абсолютно необходимым на работе (г-н Э. был руководителем фирмы) и отчасти в семье — в отношениях с сыном.

Данный пример хорошо иллюстрирует хиллмановское требование не интерпретировать образы, а взаимодейст­вовать, "сближаться" с ними. Вообще интерпретация как редукция, объяснение значения образа и, соответственно, сведение его к чему-то другому, меньшему, чем он сам, как это повсеместно делается в психоанализе, у юнгианцев не принята. Наоборот, главной задачей истолкования является как раз обогащение коннотативных смыслов и значений образов сновидения посредством помещения их в соответствующий контекст.

5. Обогащенное сновидение

Самодовлеющий характер образов сновидения, их автономия, признаваемая не только Хиллманом, но и дру­гими постъюнгианцами, не исключают, а предполагают широкое использование в работе с ними процедур амп­лификации (oбогащения). Этот метод, придуманный очень давно и доведенный до cовершенства аналитическими психологами, почему-то cpавнительнo мало ис­пользуется психоаналитиками других школ. Как правило, психотерапевт, работающий со сновидением или серией снов, не преминет поинтересоваться ассоциациями кли­ента, но крайне редко предлагает ему обсудить даже явно напрашивающиеся мифологические, религиозные или культурные параллели к исследуемому материалу.

Это связано с общими различиями в методологии и технике толкования сновидений. Начало расхождений восходит к теоретическим разногласиям Фрейда и Юнга. Написанная последним в 1912 г. работа "Метаморфозы и символы либидо" фактически содержит в себе одно боль­шое расширительное толкование психической энергии, весьма далекое от фрейдовского "сексуального редукционизма". Юнг хорошо понимал, что пропаганда собствен­ной точки зрения будет стоить ему дружбы с Фрейдом, но его твердая убежденность в правильности своих взглядов уже тогда была непоколебимой.

От этой книги и можно вести отсчет истории разработ­ки амплификативного метода. Примерно в то же время в одной из лекций, прочитанных в Университете Фордхэма, Юнг четко формулирует необходимость использова­ния в анализе сновидений исторических и культурных параллелей. Сравнивая этот процесс с пониманием сим­волики обряда крещения, он пишет:


"Точно так же поступает аналитик со сновидением: он со­бирает исторические параллели, даже самые отдаленные и, притом, для каждой части сновидения отдельно, стараясь со­здать психологическую историю сна и лежащий в основе его значений. При такой монографической обработке сновиде­ния, как и при анализе обряда крещения, мы глубоко вника­ем в удивительно тонкое и замысловатое сплетение бессозна­тельных детерминант, обретая при этом понимание их, сравнимое только с историческим пониманием действия, ко­торое мы до сих пор привыкли рассматривать весьма односторонне и поверхностно" [56, С.81].


Лучше, пожалуй и не скажешь. Разумеется, в процессе психоаналитического анализа нельзя забывать о влиянии актуальных впечатлений (то, что Фрейд называл "дневны­ми остатками"), трансферентной динамики и т.п. Но архетипическая символика, трансформированная культурными установками клиента, не менее важна и значима. Именно последняя и проясняется посредством амплификации.

Интересно, что аналитические психологи намерено иг­норируют или резко критикуют те немногие фрейдовские работы, в которых сравнительно-исторические и культур­но-антропологические параллели служат опорой для ряда концептуальных теоретических положений психоанализа. Юнг с возмущением говорит о "фантастических допущениях теории тотемов и табу". Возможно, это связано с тем, что стиль амплификации Фрейда принципиально иной, и преследуют они другие цели.

Со времен юнговских "Метаморфоз" прошло много лет, и набор источников, из которых можно черпать сравнения и проводить культурные параллели, сущест­венно расширился. Наряду с классической для юнгианства мифологической, религиозной или алхимической символикой современные психотерапевты широко ис­пользуют исторические сказания и легенды, эпос различ­ных народов, литературу, живопись и любые другие виды художественного творчества. Все зависит от эрудиции те­рапевта и индивидуальных предпочтений клиента.

Разумеется, целительный потенциал легенд и историй востребован не только в психотерапии. Из многочислен­ных сообщений я знаю, что юнгианские принципы в их, так сказать, "диком" (дилетантском) варианте используются повсеместно, и очень разными людьми. Поклонни­ки триллеров и "саспенсов"*, читатели всякого рода "фэнтези", фанатики компьютерных игр, "идущие путя­ми Кастанеды", наркоманы всех мастей — кого только нет в рядах стихийных практиков имагинативных психо­терапевтических техник. Исцеляющий вымысел все равно работает. Об этом свидетельствует хотя бы взрыв популярности таких писателей, как Х.Л. Борхес, М. Павич, Дж. Фаулз, У. Эко, наконец, неутомимый и весьма про­фессионально продвинутый в соответствующих сферах знания М. Элиадс.

* Фильм напряженного действия, "психологический боевик".


Так что амплифицирующие техники не ограничены в своих ресурсах. А ведь совсем недавно, лет десять-пят­надцать назад, в распоряжении отечественных читателей были разве что "Альтист Данилов" Вл. Орлова, да восста­новленный в правах М. Булгаков. Теперь подходящим книгам и кинофильмам просто несть числа. Конечно, признанные мастера жанра — такие, как С. Дали, А. Хич­кок, В. Пелевин или Дж.Р.Р. Толкиен, — предоставляют большее разнообразие различным формам имагинативной активности, но теперь каждый может найти себе подходящее основание для архетипического проецирова­ния, понимания и разрешения собственных проблем.

В терапевтическом анализе, особенно при толковании сновидений, не стоит сдерживать себя в использовании религиозных и мифологических параллелей, фольклор­ных сюжетов и мотивов — нужно только убедиться в том, что клиент владеет соответствующим контекстом. Конеч­но, проще всего обращаться к подходящим литературным произведениям или фильмам. При необходимости леген­ду, историю или поэтический эпизод, непосредственно соотносящийся с терапевтической ситуацией, можно рас­сказать прямо в процессе терапевтического анализа.

В моей практике был случай, когда клиент настолько хорошо воспринял процедуру амплификации содержания сновидений, что очень быстро научился использовать ее самостоятельно и тем самым существенно сократил объ­ем терапевтической работы. У г-на Я., молодого челове­ка лет тридцати, было, по его словам, множество проблем в отношениях с девушками. Несмотря на демонстрацию горячего желания работать и полного доверия к аналити­ку, клиент никак не мог связно рассказать, в чем же, соб­ственно, эти проблемы состоят.

На терапии он пересказал несколько эпизодов, касаю­щихся знакомых девушек. Их суть сводилась к тому, что все они "какие-то не такие". Господин Я. подчеркивал, что подружек и приятельниц у него много, и отношения с ними, в том числе и сексуальные, не вызывают особых трудностей. Но все эти отношения его не удовлетворяют, "стоящих женщин вокруг нет", "все они одинаковые и сразу видно, чего им хочется". Я заметила, что он расска­зывает весьма скучно. "Вот-вот, — обрадовался г-н Я., — все дело именно в этом. Все скучно, все повторяется и безмерно надоело".

Было очевидно, что клиент не говорит всей правды, и многое из того, что он рассказывает — вещи надуманные и придуманные. Поэтому я предложила рассказать снови­дение. На следующем сеансе г-н Я. рассказал сон, как две капли воды похожий на то, что он говорил и раньше: какой-то город, в нем множество девушек, он ходит между ними, рассматривает и никак не может то ли кого-то вы­брать, то ли узнать... Я заподозрила, что и сновидение он тоже выдумал.

Здесь я хочу сделать небольшое отступление. За годы терапевтической работы я много занималась анализом сновидений, и моя первая книга была посвящена именно этому. Я уверена, что сновидение выдумать нельзя. То есть можно насочинять множество невероятных историй, но при их выслушивании сразу возникает ощущение неправ­ды. Конечно, люди часто изменяют детали своих снови­дений, многое забывают и присочиняют лишнее, но все это отличается от выдумки в чистом виде. В лучшем слу­чае, можно скомбинировать несколько эпизодов в один сон, но это тоже легко прояснить в процессе анализа. Од­ним словом, опытный терапевт всегда может отличить настоящее сновидение от вымысла.

В описываемом случае вряд ли стоило идти на прямую конфронтацию — скорее всего, это было бы неэффектив­но. Я решила поступить иначе. "В Вашей жизни явно не хватает романтики, — сказала я. — Давайте привнесем ее прямо в терапию. Вот здесь у меня — очень необычная книга, она называется "Хазарский словарь". Я буду брать свои интерпретации прямо из нее". Г-н Я. отнесся к мо­ей идее с недоверием, но вынужден был согласиться. Да­лее в своем рассказе я буду выделять курсивом все цитаты, взятые из романа М.Павича*. По поводу сновидения я прочла клиенту следующее:

* Киев: София Ltd., 1996 г.


Однажды весной принцесса Атех сказала:Я привыкла к своим мыслям, как к cвоим платьям. В талии они всегда одной ширины, и я вижу иx повсюду, даже на перекрестках. И что ху­же всего — за ними уже и перекрестков не видно.


Клиент вздрогнул — символическая интерпретация су­мела обойти его защиты. Он заинтересовался, кто такая эта принцесса Атех, и я продолжила:


Атех была прекрасна и набожна, и буквы были ей к лицу, а на столе ее всегда стояли разные соли, все семь, и она, прежде чем взять кусок рыбы, обмакивала пальцы каждый раз в другую соль. Говорят, что, как и солей, было у нее семь лиц. Кроме то­го, каждое утро она превращала свое лицо в новое, ранее неви­данное. Другие считают, что Атех вообще не была красивой, однако она научилась перед зеркалом придавать своему лицу такое выражение и так владеть его чертами, что создавалось впечатление красоты. Эта искусственная красота требовала от нее стольких усилий, что, как только принцесса оставалась одна, красота ее рассыпалась так же, как ее соль.


Господин Я. помолчал, а потом сказал, что у него бы­вают и другие сны — в которых девушки находятся за ог­радой, так что он не может к ним приблизиться. "Но я понимаю при этом, что так они не смогут на меня набро­ситься, что я в безопасности," — говорил он. Коммента­рий был таким:


К поясу принцессы Атех, которая помогла еврейскому участ­нику хазарской полемики, всегда был подвешен череп ее любов­ника Мокадасы аль-Сафера, и этот череп она кормила перче­ной землей и поила соленой водой, а в глазные отверстия сажала васильки, чтобы он и на том свете мог видеть голубое.


"Да, это интересная книга, — сказал мой клиент. — А как Вы знаете, из какого места следует читать?" Я от­ветила, что хорошо знаю роман и часто использую его в процессе анализа сновидений.

На следующий сеанс г-н Я. принес "Хазарский сло­варь" и сообщил, что прочел эту книгу несколько раз и, в свою очередь, хочет мне из нее кое-что процитировать:


Принцесса Атех могла войти в сон человека моложе ее на тысячу лет, любую вещь она могла послать тому, кто видел ее во сне, столь же надежно, как с гонцом на коне, которого по­или вином, — только намного, намного быстрее... Описывается один такой поступок принцессы Атех. Однажды она взяла в рот ключ от своей опочивальни и стала ждать, пока не услышала музыку и слабый голос молодой женщины, который произнес:

— Поступки в человеческой жизни похожи на еду, а мысли и чувства — на приправы. Плохо придется тому, кто посолит че­решню или польет уксусом пирожное...

Когда прозвучали эти слова, ключ исчез изо рта принцессы, и она, как говорят, знала, что так произошла замена. Ключ попал к тому, к кому обращался голос во сне, а слова в обмен на ключ достались принцессе Атех.


Установившаяся таким образом система метафоричес­кого опосредования позволила нам продуктивно рабо­тать. Господин Я. рассказал еще несколько сновидений, весьма прозрачно иллюстрировавших его бессознатель­ные страхи, связанные с женщинами. Мои толкования, выдержанные в классическом духе, он сам дополнял под­ходящими аллюзиями из "Хазарского словаря", и в даль­нейшем любые сложности, связанные с переносом, мы успешно преодолевали при помощи архетипических фан­тазий М. Павича.

В качестве еще одного примера амплификации в рабо­те со сновидением хочу привести некоторые параллели к своему собственному сну, приведенному в параграфе 3. Думаю, что вполне имею на это право — книга подходит к концу, алфавит клиентов исчерпан от А до Я и нужен какой-то завершающий эпизод. Пусть им станут мои раз­мышления по поводу собственного фантазма.

Источник, откуда взяты все образы и значения - кни­га И.Кальвино "Незримые города". О них рассказывает великому Кубла-хану знаменитый путешественник Мар­ко Поло. "В жизни любого венценосца наступает миг, когда после триумфа великих побед, завоевания огром­ных территорий, покорения целых народов им внезапно овладевает опустошенность, меланхолия и чувство горе­чи". Рано или поздно схожие переживания возникают, наверное, у всех — и тогда бывает очень кстати сменять привычное окружение. Всегда можно перенестись в дру­гое место — это самое простое средство от усталости, ра­зочарования и тоски. Вот о таких других местах, а точ­нее — Других городах (в лакановском смысле этого термина) и рассказывает Марко Поло, а Итало Кальвино группирует его истории в такие разделы: "города и па­мять", "города и желания", "города и обмены", "города и взгляд", "города и названия", "города и мертвые", "го­рода и небо".

Сновидение начинается с того, что я медленно — и од­новременно очень стремительно — падаю (или погружаюсь) вниз, в темноту. Но есть нечто вроде золотой сетки, которая меня поддерживает, хотя больше всего это похо­же на летящих вниз птиц. Падение-полет — очень давний элемент внутреннего опыта, я помню это ощущение лет с трех-четырех. Характерное ощущение смеси наслажде­ния и страха связано в сновидении с необходимостью вернуться — неясно, как это сделать. Но не стоит забы­вать и ощущение непрочности. Например, так:


"Если вы мне поверите, я буду очень доволен. Теперь я рас­скажу об Октавии, городе-паутине. Между двух крутых гор есть пропасть, над которой и находится город, прикрепленный к обеим вершинам канатами и цепями и соединенный внутри ле­стницами. Приходится осторожно ступать по деревянным пе­рекладинам так, чтобы не попасть ногой в пустоту между ни­ми, или же цепляться за ячейки пеньковой сети. Внизу не видно ничего на многие сотни метров: под ногами проплывают тучи, под которыми находится дно пропасти...

Жизнь обитателей подвешенной над пропастью Октавии более определенна, чем в других городах. Им хорошо известно, что проч­ность их сети ограничена и имеет свои пределы" [26, с.96-97].


Прочность сети — это и метафора моих терапевтичес­ких умений. Сетка в сновидении золотая. Хорошо, если разорвавшись, она обернется стаей птиц. Наверное, так иносказательно обозначается фантазм. Понимание и ис­пользование фантазмов в процессе терапии, падение-по­лет, удовольствие, смешанное со страхом.

И все-таки сетка нужна. Нужны прочные связи и соот­ветствия между различными теориями, направлениями, концепциями. Их знание поддержит любого начинающе­го психотерапевта, а со временем приходит понимание относительности, ограниченности возможностей любой теории. Приходит опыт и уверенность в себе:


"В Эрсилии для того, чтобы обозначить отношения родства, обмена, взаимозависимости или передачи прав, жители протя­гивают между домами белые, черные, серые или черно-белые бе­чевки. Когда их становится так много, что между ними уже невозможно пройти, жители переезжают в другое место, и после разборки домов остаются лишь столбы с натянутыми меж­ду ними бечевками" [26, с.98].


Образ сетки, переплетающихся нитей — очень емкий, он прекрасно подходит для работы терапевта. В числе напра­шивающихся ассоциаций — "плетение словес", сеть кон­нотаций, маскирующая отверстия и лазейки, через которые можно ускользнуть. Да и сами хитросплетения бессозна­тельных влечений и мотивов, их лабиринт — и призванное отразить и понять их сложное переплетение действий и хо­дов аналитика. Подземные переходы глубин бессознатель­ной психики, зловонные ямы перверсивной сексуальности и бездонные пропасти одержимости архетипом:


"В Смеральдине, городе на воде, сеть каналов накладывает­ся и пересекается с сетью улиц. Чтобы добраться от одного места к другому, всегда можно выбрать между сухопутной до­рогой и лодкой, но поскольку в Смеральдине самый короткий путь пролегает не по прямой линии, а по зигзагообразной, ко­торая затем разветвляется во множество других, для прохо­жего существует не два, а множество путей...

Как и повсюду, тайные и авантюрные дела натыкаются здесь на самые серьезные препятствия. В Смеральдине кошки, воры и тайные любовники выбирают самый непродолжительный путь, перепрыгивая с крыши на крышу, соскакивая с террас на балконы и огибая водосточные трубы, словно канатоходцы.

В самом низу, в темноте клоак гуськом пробегают крысы, заговорщики и контрабандисты; их головы высовываются из канализационных люков и коллекторов, они шастают у стен глухих переулков, перетаскивая от одного тайника к другому другому куски сыра, запрещенные товары, бочонки с пушечным порохом и пересекая компактно построенный город по лабиринту его подземных коммуникаций" [26, с.112-113].


Пойдем дальше, в глубину сна. В ней я пробую вер­нуться, выбраться. Это получается, по я последовательно оказываюсь во многих местах, некоторые их них напоми­нают реальные пейзажи, некоторые — совершенно фан­тастичны. Они захватывают меня, и я неопределенно долго перехожу из одного места в другое. А потом пони­маю, что иду по кругу. Может быть, вот так:


"Если бы, ступив на землю Труды, я не прочитал написанно­го большими буквами названия города, то подумал бы, что вер­нулся и аэропорт, из которого вылетел. Пригороды, по которым нас провозили, ничем не отличались от других, и в них были точно такие же желтые и зеленые дома. Следуя точно таким же указателям, мы проезжали по тем же дорогам и площадям. В витринах магазинов центральной части города были выстав­лены те же товары в тех же упаковках, а сами магазины имели те же вывески...

К чему было приезжать в Труду? — подумал я. И сразу же приготовился к отъезду.

— Можешь вылететь, когда захочешь, — сказали мне — но только ты прилетишь еще в одну, до последней мелочи похожую на эту Труду; мир покрыт одной и той же Трудой без начала и конца: меняются только названия аэропортов" [26, с. 164-165].


Очень подходящее название у города.

И последняя мысль — если у меня была подходящая (нужная? правильная? та самая?) книга, то нашелся бы человек, который вывел бы меня на поверхность. Тоска по идеалу — идеальной работе, идеальной лекции, иде­альной книге присутствует всегда:


"В Версавии распространено следующее верование: будто в небесах существует другая Версавия, в которой отражаются вес самые возвышенные чувства и благородные поступки в горо­де, и что если земная Версавия будет подражать небесной, она сольется с ней в единый город. Традиционно он представляется городом из массивного золота с серебряными соединениями стен и алмазными дверями домов, городом-жемчужиной в драгоцен­ной оправе и инкрустацией... [26, с.142].


Может быть, когда-нибудь я и напишу такую книгу.