Поэтический образ бытия в романе «Доктор Живаго»
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

Администрация
Механический Электроника
биологии
география
дом в саду
история
литература грамматика книги стихи
маркетинг
математике
медицина
музыка
образование
психология
разное
художественная культура
экономика




















































Поэтический образ бытия в романе «Доктор Живаго»

литература


Отправить его в другом документе Tab для Yahoo книги - конечно, эссе, очерк Hits: 1543


дтхзйе дплхнеофщ

Абрамов Р. Н. Мемуары о будущем или 'Футурошок' Алвина Тоффлера (рецензия на книгу)
Лексикографический портрет слова “зачёт”
ОПИСАНИЕ МОСКОВИИ - АЛЕКСАНДР ГВАНЬИНИ И ЕГО СОЧИНЕНИЯ
Западноевропейская литература XVII века
А.П. Платонов
Коммуникативные цели, речевые стратегии, тактики и приемы
Функционально-смысловые типы речи
Общая характеристика официально-делового стиля
Поэтический образ бытия в романе «Доктор Живаго»
 

Поэтический образ бытия в романе «Доктор Живаго»

К мотиву стихии обращались многие авторы XIX-XX веков. Через

внешние проявления стихии они раскрывают внутрен­ний мир своих героев, показывают их переживания. Стихия в произведениях нередко выступает как против человека, так и заодно с ним.

Вспомним стихотворение А.С.Пушкина «Бесы». Там стихия зла, вьюга, пытается погубить человека.

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Небо мутно, ночь мутна.

(«Бесы»)

Снег, как символ смерти. Огромная скорость — мчатся, вьются тучи, летит снег, все в движении, все пытается погубить, уничтожить. Вьюга — стихия

зла:



«Эй, пошел, ямщик !» — «Нет мочи:

Коням, барин тяжело;

Вьюга мне слипает очи,

Все дороги занесло...»

(«Бесы»)

А вот в лермонтовском «Мцыри» и в «Боярине Орша» стихия

близка героям:

...Когда гроза пугала вас,

Когда, столпясь при алтаре,

Вы ниц лежали на земле, —

Я убежал. О как я брат

Обняться с бурей был бы рад !

Глазами тучи я следил,

Рукою молнию ловил... («Мцыри»)

         ------------//--------------

Скажи мне, что средь этих стен

Могли бы дать вы мне в замен

Той дружбы краткой, но живой,

 Меж бурным сердцем и грозой?..

(Боярин Орша)

У Лермонтова герои ( Мцыри и Арсений) как бы сроднились со стихией («и бурю братом назвал я»), они рады грозе; гроза, буря для них яв­ляется символом свободы, стихия завладела их «бурным сердцем», тогда как других стихия пугает.

Многие авторы обращались к этому мотиву, чтобы передать че­рез стихию природы чувства, мысли, ощущения, характер героев, чтобы отразить события, происходящие вокруг. (Вспомним поэму «Двенадцать» А. Блока: Там стихия — революция, а снег, вьюга — выразители этой стихии.)

В своей работе мне хотелось бы осветить основной, проходящий через все творчество Бориса Леонидовича Пастернака мотив — мотив сти­хии. Это и стихия любви, и стихия революции, стихия творческого вдохно­вения. Это стихия огня и стихия снега, холода. Это бураны, метели, вьюги,

грозы.

Стихия — разрушительная сила. И нельзя, наверное, говорить о

стихии зла и стихии добра, ибо когда добро становится стихией, оно превра­щается во зло. Свет свечи в романе «Доктор Живаго» — это маяк, тепло, добро, но его нельзя назвать стихией огня, это маленькое пламя само безза­щитно перед стихией, она задует, загубит, сметет его. Стихия огня — это по­жар, бушующий, пожирающий все кругом. Горящая свеча, огонь костра или огонь в камине — человек контролирует стихию огня, и не дай Бог ей вы­рваться наружу.

Или возьмем любовь — она может быть как великим счастием, так и великим бедствием. Любовь, страсть — великая стихия, которой под­чиняется все вокруг, и она может долго гореть ровным пламенем свечи, со­гревая и освещая жизнь, а может вспыхнуть пожаром, сжечь дотла, погубить.

Любовь Юрия к Тоне — это свеча, которая согревает его жизнь, а любовь к Ларе обжигает, подчиняет, заставляет забыть обо всем, делает спо-

собным на любые поступки. Слабый, безвольный Юрий Живаго во имя люб­ви к Ларе бежит из партизанского лагеря, во имя своей любви он, наверное впервые в жизни, принимает решение и отпускает, скорее даже отправляет, Лару с Комаровским, считая, что так ей будет лучше.

В романе «Доктор Живаго» одна стихия — революция — порож­дает новые и новые. И эти стихии захватывают людей, несут их, перемеши­вают в своем потоке, вершат их жизни.

За основу своей работы я возьму творчество Бориса Леонидовича Пастернака, и основной целью моего иссле­дования будет его роман «Доктор Живаго», который, на мой взгляд, является как бы итогом творчества писателя. Всю свою жизнь он шел к написанию своей «большой прозы», которой стал этот роман, и мне кажется, будет не лишним дать историю создания этого произведения, ведь над ним Пастернак работал, словно подгоняемый некой стихией, он писал роман несмотря на все трудности и испытания, которые посылала ему жизнь.

С 1918 года Борис Пастернак неоднократно начинает писать про­зу о судьбе своего поколения и каждый раз по разным причинам вынужден прекращать работу. За это время в стране происходят большие изменения, меняется и замысел автора. В письмах Пастернак нередко упоминает о своих начинаниях, он не раз говорит о творческом подъеме: «Потом я некоторое время поработаю свое, для себя... Мне хочется написать пьесу и повесть, по­эму в стихах и мелкие стихотворения. Это настроение, может быть, предсмертное, последнего года и последних довоенных месяцев, которое еще яр­че разгорелось в войну».1

В октябре 1945 года Пастернак приезжает в Москву, где он кон­кретизирует свои планы, и его проза видится ему теперь по-новому. Появля­ются первые наброски, стихия творческого вдохновения, если можно так вы­разиться, завладела им. Вот что он пишет Ольге Фрейденберг: «Я начал большую прозу, в которую хочу вложить самое главное, из-за чего у меня «сыр-бор» в жизни загорелся, и тороплюсь, чтобы ее кончить к твоему лет­нему приезду и тогда прочесть».2 Подтверждение этого плана мы можем увидеть в письме Бориса Леонидовича к Н. Я. Мандельштам: «Я хочу напи­сать прозу обо всей нашей жизни от Блока до нынешней весны, по возмож­ности в десяти — двенадцати главах, не больше. Можете себе представить, как торопливо я работаю и как боюсь, что что-нибудь случится до окончания моей работы!»3

Сменив несколько названий: «Мальчики и девочки», «Свеча го­рела», — роман к осени 1946 года был назван «Доктор Живаго». Первую гла­ву романа Пастернак читал 1 августа 1946 года дома. Были приглашены Ас­мусы и К. А. Федин.

К концу 1947 года были написаны десять стихотворений Юрия

Живаго, а летом 1948 года впервые четыре части романа были перепечатаны, и десять копий перечитывались и пересылались. В то же время Пастернак

вынужден подрабатывать переводами. С августа 1948 года он начинает пере­вод «Фауста» Гете, который увлек Бориса Леонидовича, и он пытается про­никнуть в особенности, в магию лирики Гете. Фауст — заклинатель стихий, судеб, духов прошлого и будущего. Это произведение было настолько близко Пастернаку, его душевному состоянию, что он стремился сделать русского Фауста, и даже думал назвать свой роман «Опыт русского Фауста».

Осенью 1952 года Борис Леонидович попадает в больницу с об­ширным инфарктом миокарда, а после болезни, в санатории Болшево, он снова берется за работу.

В 1954 году в четвертом номере «Знамени» появляется десять стихотворений Юрия Живаго и вступительная заметка автора: «Борис Пас­тернак. Стихи из романа в прозе «Доктор Живаго». Роман предположительно будет дописан летом. Он охватывает время от 1903 до 1929 года, с эпилогом, относящимся к Великой Отечественной войне. Герой — Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслящий, с поисками, творческой и художественной складки, умирает в 1929 году. После него остаются записи и среди других бумаг напи- санные в молодые годы, отдельные стихи, часть которых здесь представля­ется и которые во всей совокупности составляют последнюю, заключитель­ную главу романа».1

В конце 1955 года Пастернак вносит последние поправки в руко­пись.

Весной 1956 года Борис Леонидович отправляет полную руко­пись «Доктора Живаго» в редакции журналов «Новый мир» и «Знамя». В мае 1956 года по Московскому радио прошла передача на итальянском языке о скором выходе романа в свет. Член итальянской компартии, сотрудник итальянского радиовещания в Москве, Серджио Д'Анджело просит рукопись для ознакомления и пересылает ее миланскому издателю Дж. Фельтринелли, который хочет издать роман. Тридцатого июня Пастернак отвечает ему, что будет рад, если «Доктор Живаго» появится в переводе, но добавляет: «Если его публикация здесь, обещанная многими нашими журналами, задержится, и Вы ее опередите, ситуация для меня будет трагически трудной».

В середине сентября 1956 года Пастернак получает коллективное письмо от членов редколлегии журнала «Новый мир». В нем содержится от­каз от публикации романа, обосновывающийся тем, что в данном произведе­нии явное искажение роли Октябрьской революции и той части интеллиген­ции, которая ее поддерживала.

7 января 1957 года Борис Пастернак подписывает договор с Гос-литиздатом на публикацию «Доктора Живаго», соглашаясь при этом на неко­торые сокращения. Фельтринелли просят задержать издание романа до сен­тября, чтобы он успел выйти в Москве. Однако после смерти А. К. Котова, директора Гослитиздата, публикация романа была остановлена.

15 ноября 1957 года роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» вышел на итальянском языке. Вскоре Фельтринелли выпускает два русских издания, обеспечившие ему авторское право во всем мире, кроме СССР, а к концу 1958 года роман был выпущен на всех европейских языках.

С 1946 года по 1950 год, в 1953, 1957 году нобелевский комитет рассматривал кандидатуру Пастернака, выдвинутую на получение премии. На восьмой раз, 23 октября 1958 года Нобелевская премия была присуждена Борису Леонидовичу Пастернаку с формулировкой: «За выдающиеся дости­жения в современной лирической поэзии и на традиционном поприще вели­кой русской прозы».

Сам автор полагал, что такая награда будет гордостью для стра­ны. Выдвижения до публикации позволяли считать, что премия никак не свя­зана с публикацией романа, но в выступлении Государственного секретаря США Дж. Ф. Даллеса говорилось, что премия присуждена Пастернаку за не­напечатанный в Советском Союзе роман «Доктор Живаго». Разразился чудо­вищный скандал, Бориса Леонидовича исключили из Союза писателей. В Верховный Совет было подано прошение о лишении Пастернака гражданства и высылке за границу. Он был вынужден отказаться от премии, послав в Швецию телеграмму: «Ввиду того значения, которое приобрела присужден­ная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я вынужден от нее от­казаться. Не примите в обиду мой добровольный отказ».

Итак, роман был запрещен, но несмотря на запреты и изъятия «Доктор Живаго» был довольно хорошо известен в кругах московской ин­теллигенции. И лишь спустя тридцать лет, в начале 1988 года в журнале

«Новый мир» роман Бориса Леонидовича Пастернака «Доктор Живаго» официально появился в Советском Союзе.

На мой взгляд, даже сама история создания этого произведения,

история его написания и история его выхода в свет является показателем противостояния двух стихий. С одной стороны — стихия творческого вдохновения, которая захватила автора, подчинила себе его жизнь. С другой стороны — стихия неприятия, непонимания. Люди глупые, трусливые, которые не пони­мали, а скорее всего боялись этого одаренного, талантливого, страстного че­ловека и его таланта, боялись быть на стороне его друзей, предпочитая сто­рону врагов, всей своей мощью бросились на борьбу против Пастернака. И видимо свои мысли об этом Борис Леонидович вкладывает в уста Юрия Жи­ваго о его друзьях: «Дорогие друзья, о как безнадежно ординарны вы и круг, который вы представляете, и блеск и искусство ваших любимых имен и авто­ритетов. Единственно живое и яркое в вас, это то, что вы жили в одно время со мною и меня знали».1

Борис Леонидович всю свою энергию, всю свою страсть вложил

в это произведение. Он боролся до конца, но стихия зла одержала победу. Однако это была лишь временная победа в бою, битву выиграл роман. Пусть спустя тридцать лет, но он всё-таки появился на Родине и получил призна­ние. Роман читают, восхищаются им и отдают должное его автору. Борис Пастернак— автор многих произведений, но «Доктор Живаго» стал, на мой взгляд, самым ярким выражением его гения.

Роман о докторе Живаго и стихи Юрия Живаго становятся во­площением радости, которая превозмогает все, даже страх смерти.

«Мне представляется, что ты боишься смерти, что этим все объ­ясняется — твоя страстная бессмертность, которую ты строишь, как кровное свое дело...» 1 так писала Пастернаку о романе Ольга Фрейденберг.

Действительно, эта радость, эта бессмертность превозмогает все невзгоды. Возьмем для примера историю создания «Доктора Живаго», в ней так называемая «страстная бессмертность» отодвигает на второй план все — и опасность, и репрессии, и предательство друзей. Вопреки всему этому Бо­рис Леонидович пишет свой роман, ведь он для Пастернака — та самая цель, к которой писатель стремился всю жизнь.

А теперь посмотрим само произведение. Юрий — безвольный человек, он не противостоит, а полностью подчиняется стихии революции, стихии жизни. По в то же время Юрий Андреевич стойко сносит все испыта-

ния судьбы, он духовно не меняется, не изменяет в душе своим идеалам, и стихии не в силах изменить его моральные принципы.

Юрий Живаго — человек, который воспринимает эпоху, но не вмешивается в нее. Он не принимает конкретных однозначных решений, а живет сомнениями и колебаниями. Однако это скорее не слабость, а мораль­ная сила. «В нем есть решимость духа не поддаваться соблазну однозначных решений, избавляющих от сомнений»,2 так пишет о Юрии Дмитрий Сер­геевич Лихачев в своих «Размышлениях над романом Б. Л. Пастернака «Док­тор Живаго». События управляют внешней жизнью Юрия, но не в силах из­менить его духовной жизни. Революция подчиняет себе героя, но не может заставить доктора Живаго принять ее, она не может перетянуть Юрия на свою сторону. Он остается сторонним наблюдателем, со своими мыслями, впечатлениями, изменить которые не в силах никакая стихия. В этом, на мой взгляд, и заключается «страстная бессмертность» души, противостоящая смертности тела.

Сам роман как бы состоит из противоборства жизни и смерти, света и тьмы. Недаром одним из первоначальных названий романа было:

«Свеча горела». Свеча — стихия огня, символ света, тепла, жизни.

Образ свечи встречается нам на всем протяжении романа и появ­ляется в стихах Юрия Живаго.

мело, мело по всей земле Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Мело... Метель, снег — символы холода, тьмы, смерти, противо­поставлены свече — теплу, свету, жизни. Стихия холода против стихии огня.

Мне кажется, роман является своего рода автобиографией Бориса Пастернака, но не в физическом плане (то есть роман не отражает событий, происходящих с автором в реальной жизни), а в духовном (произведение от­ражает то, что происходило в душе писателя). Тот духовный путь, который прошел Юрий Андреевич Живаго, является как бы отражением собственного духовного пути Бориса Леонидовича Пастернака.

Теперь мы обратимся к самому произведению. Итак, перед нами роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Герой — Юрий Андреевич Жи­ваго, врач. На первых страницах перед нами предстает десятилетний маль­чик, только что потерявший мать. И тут же, с первых страниц, в роман вклю-

чается стихия природы. В произведении сильная связь между человеком и природой, Пастернак олицетворяет, обожествляет ее. Первая же фраза рома­на свидетельствует о неразрывности связи природы и культуры. Ветер, ноги, лошади поют «Вечную память» матери Юрия; облако, летевшее навстречу «стало хлестать ею [Юрия] по рукам и лицу мокрыми плетьями холодного ливня».1 Один из литературных приёмов Бориса Пастернака — перенос восприятия с чело­века на природное явление — становится в романе основополагающим. И благодаря этому автор через внешние природные факторы показывает внут­реннюю сущность героев, природными стихиями выражает события, проис­ходящие в стране, мысли и чувства людей.

В ночь после похорон матери Юра просыпается от стука в окно. И тут он впервые сталкивается с природной стихией — со снежной бурей. «За окном не было ни дороги, ни кладбища, ни огорода. На дворе бушевала вьюга, воздух дымился снегом. Можно было подумать, будто буря заметила Юру и, сознавая, как она страшна, наслаждается производимым на него впе­чатлением. Она свистела и завывала, и всеми способами старалась привлечь Юрино внимание. С неба оборот за оборотом бесконечными мотками падала на землю белая ткань, обвивая ее погребальными пеленами. Вьюга была одна на свете, ничто с ней не соперничало».1

Снег ассоциируется со смертью. Эта буря, вьюга заметает все, все обвивает «погребальными пеленами». Подобную ассоциацию можно встре­тить не только у Пастернака, но и у многих других авторов. (Например, в рассказе Зайцева «Волки». Там тоже снег, падающий с неба, несет гибель, белые просторы ассоциируются со смертью.) В «Докторе Живаго» снежная буря за окном ассоциируется с бурей переживаний и чувств в душе мальчика, потерявшего мать. Буря наслаждается, «сознавая, как она страшна» — и в душе ребенка действительно страх, он боится: «То его пугало, что монастыр­скую капусту занесет и ее не откопают, то что в поле занесет маму, и она бессильна будет оказать сопротивление тому, что уйдет еще глубже и дальше от него в землю».2 Вьюга заслонила собою все вокруг: и дорогу, и кладбище, и огород, и мальчик словно отрезан от всего мира, он одинок, мать, самый близкий ему человек, покинула его. «Вьюга была одна на свете» — и Юра остался один.



Природа в романе служит как бы соединительным мостом, скре­пляющим разные периоды истории. Борис Пастернак говорит: «Природа — часть истории». Автор выразительными пейзажами показывает, что Россия жива, она никуда не делась и все превозможет. «Для Живаго и Лара — «ря-­

бинушка» — часть русской природы, сама Россия»,1 — пишет об этом Т. Фроловская. Мать ассоциируется у маленького Юры с иволгами, запахом цветов, жужжанием пчел. «Над лужайками слуховой галлюцинацией висел призрак маминого голоса, он звучал Юре в мелодических оборотах птиц и жужжании пчел. Юра вздрагивал, ему то и дело мерещилось, будто мать ау­кается с ним и куда-то его подзывает».2

Или посмотрим картину похорон Анны Ивановны. «В этот день отдало после сильных морозов. День был полон недвижной тяжести, день отпустившего мороза и отошедшей жизни, день, самой природой как бы созданный для погребения. Погрязневший снег словно просвечивал сквозь наброшенный креп, из-за оград смотрели темные, как серебро с чернью, мок­рые елки и походили на траур».3

И чаще всего в романе именно зимой, когда идет снег, бушует вьюга, метель — свирепствуют стихии происходят события, которые накла­дывают свой отпечаток на жизнь героев, меняют их судьбы.

Образ вьюги, метели проходит через весь роман. Эта вьюга — очистительный, снежный буран революции, это ноябрьский снег, падающий на газету с первыми декретами. Это и метель, в которой Юрий, пока еще не знакомый с Ларой, как бы предчувствуя судьбоносную встречу, видит с ули­цы огонь свечи, просвечивающий сквозь маленький оттаявший кружок в за­индевевшем окне Камергерского переулка. За этим окном идет разговор ме­жду Ларисой и Пашей Антиповым. «Сквозь эту скважину просвечивал огонь свечи, проникавший на улицу почти с сознательностью взгляда, точно пламя подсматривало за едущими и кого-то поджидало».1 И именно в это мгнове­ние в душе Юрия рождаются поэтические слова: «Свеча горела на столе, све­ча горела».

Накануне рождественской ночи Анна Николаевна благословляет Юру и Тоню. Ночь перед елкой у Светницких как бы предупреждает героев Лариным выстрелом о грядущих испытаниях.

Пастернак очень часто показывает события, их восприятие людьми через природные стихии, саму природу. Нередко описания природы словно противостоят тем или иным негативным моментам, которые воспри­нимаются взглядом и сердцем Юрия Андреевича.

Н. Иванова пишет: «Два мотива являются для «Доктора Живаго» основополагающими, их взаимодействие можно определить одним из ключе­вых пастернаковских слов — «скрещенье». Это мотивы природы и железной дороги, то есть жизни и смерти, лежащие в основе каждого из них».2

Идет постоянное противопоставление живого (это Россия, лю­бовь, Лара, поэзия, Юрий Живаго) и мертвого (война, насилие, указ, желез­ная дорога). И в этом главный стержень романа.

Впервые железная дорога появляется со смертью отца Юрия. По

железной дороге Юрий Андреевич с семьей едет в Юрятин, по железной до­роге он возвращается домой из партизанского плена. На железной дороге, в поезде в 1919 году состоится один из важнейших разговоров Стрельникова-Антипова и Живаго. Около железной дороги расположена будка Марфы, воспитывающей Таню, дочь Юрия и Лары. И, наконец, на трамвайной остановке найдет свою смерть Юрий Андреевич. Он попадет в неисправный ва­гон «на который все время сыпались несчастья». И опять стихия — гроза. «Над толпою перебегающих по мостовой пассажиров от Никитских ворот ползла, все выше к небу надвигавшаяся, черно-лиловая туча. Надвигалась гроза».1 В финале романа опять пересекаются те же мотивы, которые были в начале: буря (гроза) и железная дорога (трамвай). Ранее уже говорилось об этом скрещении природы (природных стихий) и железной дороги. Именно это слово «скрещение» определяет, как мне кажется, замысел самого романа.

Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья.

Судьбы героев постоянно пересекаются, «скрещиваются». Скре­щиваются судьбы Юрия и Лары. Волею судьбы, рока постоянно сталкивают­ся, встречаются Юрий Андреевич Живаго и Лариса Федоровна Гишар-Антипова, и весь роман как бы строится на их сходстве и различии.

«Они любили друг друга не из неизбежности, не «опаленные страстью», как это ложно изображают. Они любили друг друга потому, что так хотели все кругом: земля под ними, небо над их головами, облака и дере­вья. Их любовь нравилась окружающим еще, может быть больше, чем им са­мим... Ах вот это, это вот ведь, и было главным, что их роднило и объединя­ло! Никогда, никогда, даже в минуты самою дарственного, беспамятного счастья не покидало их самое высокое и захватывающее: наслаждение об­щею лепкою мира, чувство отнесенности их самих ко всей картине, ощуще­ние принадлежности к красоте всего зрелища, ко всей вселенной».1

Насколько же значительно сходство и есть ли место различию? В общем-то между героями не так уж и много общего. Они были родственны душой, но характеры были разными. Юрий и Лара были разными, как могут быть разными члены одной семьи, принадлежащие все же к одному роду. Единственная существенная разница между героями заключалась в том, что один постоянно формируется жизнью, другой, зачастую безуспешно, стара­ется воздействовать на жизнь, один подчиняется стихиям, другой пытается противостоять им.

Формироваться под воздействием жизни — основная черта Юрия. На всем протяжении романа Юрий Андреевич Живаго показан как че­ловек, который почти не принимает решений. Но он и не возражает против решений других людей, особенно дорогих и близких ему. Юрий Андреевич принимает чужие решения как ребенок, который не спорит со своими роди­телями, он принимает их подарки наравне с наставлениями. Юрий не возра­жает против свадьбы с Тоней, когда Анна Ивановна их «сговорила». Не воз­ражает он и против призыва в армию, против поездки на Урал. «Однако к чему спорить? Вы решили ехать. Я присоединяюсь»,1— говорит Юрий. Попав в партизанский отряд, не разделяя взглядов партизан, он все же остается там, не пытаясь возражать.

Юрий — безвольный человек, но он обладает сильным умом и интуицией. Он все видит, все воспринимает, но ни во что не вмешивается и   делает то, что от него требуют. Он принимает участие в событиях, но так же безвольно. Стихия захватывает его, как песчинку, и несет как и куда ей угод­но.

Однако его покладистость не является ни душевной слабостью, ни трусостью. Юрий Андреевич просто следует, подчиняется тому, что тре­бует

от него жизнь. Но доктор Живаго способен отстаивать свою позицию перед

лицом опасности или в ситуациях, где речь идет о его личной чести или убеждениях. Лишь внешне Юрий подчиняется стихиям, событиям, но они не в силах изменить его глубинной духовной сущности. Он живет в сво­ем мире, в мире мыслей и чувств. Многие подчинились стихии и сломались духовно. «Странно потускнели и обесцветились друзья. Ни у кого не оста­лось своего мира, своего мнения. Они были гораздо ярче в его воспомина­ниях. ...Как быстро все полиняли, как без сожаления расстались с самостоя­тельной мыслью, которой ни у кого, видно не бывало!»2 — так думает Юрии о своих друзьях. Но сам герой противостоит всему, что пытается разрушить его внутренний мир. Юрий Андреевич против насилия. По его наблюдениям, насилие ни к чему, кроме насилия, не ведет. Поэтому будучи в лагере у пар­тизан он не участвует в сражениях, и даже когда в силу обстоятельств, док­тору Живаго приходится взять в руки оружие, он старается не попадать в людей. Не в силах терпеть дальше жизнь в партизанском отряде, доктор бе­жит оттуда. Причем Юрия Живаго тяготит не столько тяжелая жизнь, полная опасностей и лишений, сколько вид жестокой, бессмысленной бойни.

Юрий Андреевич отказывается от заманчивого предложения Ко-маровского, жертвуя своей любовью к Ларе. Он не может поступиться свои­ми убеждениями, поэтому не может ехать с ней. Герой готов отказаться от своего

счастья ради спасения и спокойствия любимой женщины, и ради этого он идет даже на обман.

Исходя из всего этого можно сделать вывод, что Юрий Андрее­вич Живаго только с виду покорный и безвольный человек, перед лицом жизненных трудностей он способен принять свое собственное решение, от­стоять свои убеждения, не сломаться под натиском стихий. Его духовную силу и отсутствие воли чувствует Тоня. Она пишет ему: «А я люблю тебя. Ах как я люблю тебя, если бы ты только мог себе представить. Я люблю все осо­бенное в тебе, все выгодное и невыгодное, все обыкновенные твои стороны, дорогие в их необыкновенном соединении, облагороженное внутренним со­держанием лицо, которое без этого, может быть, казалось бы некрасивым, талант и ум, как бы занявшие место начисто отсутствующей воли. Мне все это дорого, и я не знаю человека лучше тебя»1. Антонина Александровна по­нимает, что отсутствие воли с лихвой покрывает внутренняя сила, одухотво­ренность, талант Юрия Андреевича, и это для нее намного важнее.

Лара... «Лара была самым чистым существом на свете»,2 — так говорит о ней Борис Пастернак. Она тверда и решительна. Лариса Федоровна противостоит жизни, не принимает ее условий. Она борется с судьбой, бо­рется со стихией, борется сама с собой. И это нелегкая борьба. Понимая всю грязь своих отношений с Комаровским, она до поры до времени не в силах порвать с ним. Но в какой-то момент, решив изменить свою жизнь, Лара со­вершает отчаянный поступок — она покушается на него.

Лариса Федоровна сама принимает решения, и зачастую даже са­ма диктует свою волю более слабым. Она решается выйти замуж за Патулю Антипова, тогда еще милого, застенчивого, безвольного юношу. Когда муж пропадает без вести, Лариса Федоровна, оставив дочь, сама отправляется на его поиски. Она не соглашается с волей стихий, противостоит им, старается не поддаться их власти.

Несмотря на низкое сожительство с Комаровским, несмотря на всю грязь, что ей пришлось пережить, Лара осталась цельной, духовно бога­той личностью. Она, как и Юрий, в какой-то мере лишена так называемой «практической нотки», она живет чувствами, переживаниями. «У меня от рождения вражда к людям этого неродственного склада, — говорит Лара Юрию об Анфиме Ефимовиче Самдевятове. — В делах житейских эти пред­приимчивые, уверенные в себе, повелительные люди незаменимы. В делах сердечных петушащееся усатое мужское самодовольство отвратительно. Я совсем по-другому понимаю жизнь».1

Таким образом, исходя из всего выше сказанного, можно сделать

вывод, что Юрий и Лара во многом разные Но в тоже время они очень похожи. «Мы с ним [с Павлом Антиповым] люди настолько же разные, на­сколько я одинаковая с тобою»,2 — это говорит сама Лара. У Юрия Андрее­вича и Ларисы Федоровны есть полное, несомненное сходство в одном: они оба абсолютно безразлично относятся к материальным благам. Юрий и Лара внутренне от природы свободны и щедры. «Еще более, чем общность души, их объединяла пропасть, отделявшая их от остального мира. Им обоим оди­наково немило все фатально типическое в современном человеке, его заучен­ная восторженность, крикливая приподнятость и та смертная бескрылость, которую так старательно распространяют неисчислимые работники наук и искусств для того, чтобы гениальность продолжала оставаться большой ред­костью»,3— так говорит сам автор о схожести героев, об их духовной близо­сти.

Но ведь насколько может быть велика разница между тем, чтобы самому оказывать воздействие на жизнь и подвергаться воздействию жизни.

Эта огромная сила Лариного влияния на Юру делает ее подчас

неким подобием самой жизни. Юрий Андреевич Живаго любит жизнь, ему кажется дикой даже сама идея переделывать ее. Жизнь, по его понятию, не материал, а действующее начало, Юрий не может ее предать. Лара — вопло­щение этой жизни, а сама жизнь является как бы настоящим героем романа.

«О, как сладко существовать! Как сладко жить на свете и любить жизнь! О как всегда тянет сказать спасибо самой жизни, самому существова­нию, сказать это им самим в лицо!

Вот это-то и есть Лара. С ними нельзя разговаривать, а она их представительница, их выражение, дар слуха и слова, дарованный безглас­ным началом существования!»1— думает о Ларисе Федоровне Юрий Анд­реевич, вернувшись из партизанского отряда. Лара — его жизнь, его любовь. Она, словно стихия, захватила душу героя, и он не в силах сопротивляться ее влиянию.

Любовь Лары и Юрия является как бы и благословением их жиз­ни, и грозной стихией, грозящей разрушить эту жизнь. Но любовь героев ни­спослана им свыше, они предназначены друг другу решением небес. «Дар любви, — говорит Лара, — как всякий другой дар. Он может быть и велик,

но без благословения он не проявится. А нас точно научили целоваться на небе и потом детьми послали жить в одно время, чтобы друг на друге прове­рить эту способность. Какой-то венец совместности, ни сторон, ни степеней, ни высокого, ни низкого, равноценность всего существа, все доставляет ра­дость,

все стало душою.

Но в этой дикой, ежеминутно подстерегающей нежности есть что-то по-детски неукрощенное, недозволенное. Это своевольная, — разру­шительная стихия, враждебная покою в доме».1

Любовь — стихия. Любовь Юрия и Тони — это сдерживаемая стихия, это как пламя свечи — светит и согревает. Возле нее тепло и уютно. Юрий Андреевич по-своему любит Антонину Александровну, он привязан к ней. Но вот это пламя вырывается на волю и захватывает героя. Причем он начинает пылать страстью не к жене, а к Ларе — постороннему человеку. Из­вечный любовный треугольник, приносящий страдания всем троим. Из-за любви страдает Тоня, которая, переживая измену любимого, не в силах его разлюбить. Страдает Юрий: как человек чести он не может простить себе из­мены жене, но и не в силах оставить Лару. Страдает и сама Лара, ставшая причиной разрыва, понимающая и ощущающая причиняемую боль. И все по­тому, что стихия вырвалась наружу, теперь это не маленький огонек свечи, любовь Юрия и Лары — это бушующая стихия, пламя вырвавшееся на волю,

грозящее погубить, сжечь все и вся. Любовь — стихия, приносящая страда­ния, она дает минуты радости, но потом сторицей заставляет платить за них, посылая испытания. Но любви, как и любой другой стихии нельзя избежать. Она все равно придет, захватит, закружит в своем водовороте, смешает вме­сте

горе и радость. Эта стихия сталкивает совершенно разных людей, словно желая

узнать, что из этого получится. Тоня и Лара любят одного и того же человека, но они полная противоположность друг другу. «Должна искренне признать, она хороший человек, но не хочу кривить душой, — полная мне противоположность. Я родилась на свет, чтобы упрощать жизнь и искать правильного выхода, а она, чтобы осложнять ее и сбивать с дороги»,1 — так пишет о Ларе Юрию Андреевичу в своем прощальном письме Антонина Александровна.

И все-таки любовь освещает и согревает жизненный путь героев, особенно Лары и Юрия. Да, она осложняет им жизнь, но они живут этой любовью.

«Их любовь была велика. Но любят все, не замечая небывалости

чувства. Для них же, — и в этом была исключительность, — мгновения, ко­гда подобно веянью вечности, в их обреченное человеческое существование залетало веянье страсти, были минутами откровения и узнавания всего ново­го о себе и о жизни».2

Да, любовь для героев не была чем-то обыденным, чем-то зем­ным. Любовь для Юры и Лары — это своего рода искусство, причем высокое искусство. Юрий Андреевич боготворит Ларису Федоровну, и даже ревность у него может вызвать лишь что-то низкое и далекое. Он принимает любовь только близких по духу людей, любовь порочную, низменную он отвергает. «Мне кажется, сильно, смертельно, со страстью я могу ревновать только к низшему, далекому. Соперничество с высшим вызывает у меня совсем дру­гие чувства. Если бы близкий по духу и пользующийся моей любовью чело­век полюбил ту же женщину, что и я, у меня было бы чувство печального братства

с ним, а не спора и тяжбы. Я бы, конечно, ни минуты не мог делить­ся с ним предметом моего обожания. Но я бы отступил с чувством совсем другого страдания, чем ревность, не таким дымящимся и кровавым. То же самое случилось бы у меня при столкновении с художником, который поко­рил бы меня превосходством своих сил в сходных со мною работах. Я, на­верное, отказался бы от своих поисков, повторяющих его попытки, победившие меня»1.

Мне кажется, эти слова очень хорошо показывают силу и высоту чувств Юрия к Ларе. Живаго не ревнует ее к Антипов, он понимает, прини­мает, и, самое важное, разделяет ее чувства. Чувства долга, ответственности, и нежной привязанности. Лариса Федоровна говорит Юрию Андреевичу, что «если бы Стрельников снова стал Пашенькой Антиповым», то она бы «на ко-

ленях ползком приползла» в их дом. «Все бы встрепенулось во мне. Я бы не устояла против зова прошлого, зова верности. Я пожертвовала бы всем, даже самым дорогим. Тобою. И моею близостью с тобой, такой легкой, не вынужденной, саморазумеющейся... Это тот же голос долга, который гонит тебя к Тоне».2

Юра, еще мальчик, впервые увидевший Лару, еще девочку в уче­ническом платье, понял, почувствовал всю ее прелесть, всю ее женствен­ность, всю силу ее любви, ее страстность, стихийность. С первой встречи она заронила в него «свет очарования», — как говорит сам Юрий Андреевич. «Когда ты тенью в ученическом платье выступила из тьмы номерного углуб­ления, я, мальчик, ничего о тебе не знавший, всей мукой отозвавшейся тебе силы понял: эта щупленькая, худенькая девочка заряжена, как электричест­вом, до предела, всей мыслимою женственностью на свете. Если подойти к ней близко или дотронуться до нее пальцами, искра озарит комнату и либо убьет на месте, либо на всю жизнь наэлектризует магнетически влекущейся, жалующейся тягой и печалью... Все мое существо удивлялось и спрашивало:

если так больно любить и поглощать электричество, как, вероятно, еще боль­нее быть женщиной, быть электричеством, внушать любовь».1



Лариса Федоровна освещает путь Юрия Андреевича. С детства она заронила в его душу «свет очарования», она разделила с ним тяготы жизни в его зрелые годы, и она же стояла у «конца его жизни» — Лара пришла проводить Юрия в последний путь.

Любовь Ларисы Федоровны и Юрия Андреевича и была тем, что их объединяло, роднило. Их любовь была «вольная, небывалая, ни на что не похожая!..»2

Через эту стихию, через любовь Юрия и Лары, автор раскрывает многие прекрасные черты характера героев. Он показывает их внутреннюю силу, готовность пожертвовать своей любовью, своим счастьем ради спасе­ния, ради покоя и благополучия друг друга. Герои не могли не любить. Не­любовь

— это болезнь. Юрий, Лара, Тоня — они остерегаются, боятся этой болезни?

«Из одного страха перед тем, какое унизительное, уничтожающее наказание нелюбовь, я бессознательно остереглась бы понять, что не люблю тебя. Ни я, ни ты никогда этого бы не узнали. Мое собственное сердце скры­ло бы это от меня, потому что нелюбовь почти как убийство, и я никому не в силах была бы нанести этого удара»1, — пишет в письме Юрию Андреевичу Антонина Александровна.

Но Юрию, Ларе, Тоне, Марине не страшна эта болезнь. Такие бо­гатые душой личности, как они, не любить не могут, любовь у героев в кро­ви. Для них любовь — это жизнь. Их любовь — высокое, горящее, жертвенное чувство. Она облагораживает их самих и предмет их любви. Страницы, на которых изображена любовь Юрия, Тони и Лары, являются, как мне ка­жется, одними из самых прекрасных, трогательных, захватывающих страниц романа.

Но любовь не единственная стихия в «Докторе Живаго». В са­-

мом начале мы уже говорили о природных стихиях — вьюге, метели, бура­не. Эти стихии проходят через все произведение, и им противостоит стихия огня, свеча. Они возникают в самом начале романа (буря после похорон ма­тери Юрия, манящая свеча в окне Камергерского переулка) и сопровождают героев

до конца (гроза в момент гибели Живаго, образ свечи в стихотворении Юрия,

переживший и воскресивший его). Андрей Вознесенский в своей статье «Свеча и метель» пишет: «Мы видим, как в процессе жизни, в душевной смуте автора, героя романа, сначала брезжит пламя свечи, увиденное сквозь морозное окно... Затем ноч­ная, чувственная свеча становится символом его любви к Ларе. Метель, сим­вол истории, задувает этот одинокий огарок, гибнет личность, одухотворен­ность, интеллигент — и, наконец, в финале романа расцветает чудо класси­ческого стихотворения «Свеча горела», без света которого уже нельзя пред­ставить нашей духовной культуры».1

На протяжении всего произведения идет как бы противопостав­ление: свеча — метель, свет — тьма, жар — холод, жизнь — смерть. Свет свечи, как символ страсти, — это стихия огня, несущего тепло, добро, свет, жизнь, любовь. Снег, вьюга, метель — стихия холода, несущего зло, тьму, страдания, смерть.

Революция — стихия. Ее нельзя избежать, нельзя вмешаться в ее события, ибо все равно ничего нельзя изменить. Неизбежность делает людей безвольными. Стихия подчиняет себе всех и вся, она ничего не выпускает из

своей снежной круговерти. Действительно, основным символом революци­онной стихии является метель. Метель, сметающая, заметающая все вокруг. Снежинки — словно люди, летящие на свет неведомого очага и гибнущие бесчисленно.

Мело, мело по всей земле

Во все пределы...

Мело... Метель. Именно метель является символом революции и у Блока в «Двенадцати».

Константин Воробьев пишет об этом: «Неверие в высший смысл мира породило неверие в жизнь, — и историческая вьюга событий, ставшая уже совершенно стихийной и вовсе безликой, нечеловечески темной и жес­токой, грозит задушить последние, слабые, казалось бы, проявления свобод­ной человеческой личности. Личности, стремящейся к жизни, а следовательно, противопоставляющей себя морозным вихрям безликой мертвенной сти­хии. Нагие, лишенные всяких одежд — культурных, социальных, даже на­циональных, — как блуждающие ноябрьские листья разносятся эти личности зимними вьюгами по всей необъятной земле, по всей нашей застылой стране;

иногда приникают они друг к другу, приникают особенно любовно и заду­шевно, — ибо ничего, кроме голой душевности, у них и не осталось, а они ищут какого-то сочувствия и тепла: но вновь порыв зимней ночной вьюги отрывает их друг от друга, несет их вдаль, торжествующе поет самому себе оды, похваляется своей силой и умерщвляет все живое, противостоящее ему».1 Так точно, захватывающе, эмоционально Константин Воробьев пока­зывает буйство этой вселенской бури в романе. Действительно, эта стихия в «Докторе Живаго» изображена очень живо, она чувствуется не только на страницах ее

 описания, но еще и ощущается между строк на протяжении все­го романа. И об этом порыве зимних вьюг говорит сам писатель. «Писать о нем надо так, чтобы замирало сердце и поднимались дыбом волосы. Писать о нем затвержено и привычно, писать не ошеломляюще, писать бледнее, чем изображали Петербург Гоголь и Достоевский, — не только бессмысленно и бесцельно, писать так — низко и бессовестно. Мы далеки еще от этого идеа­ла», —говорит в своем «Биографическом очерке» (1957-1958 г.) Пастернак.

Писатель не только ярко и живо воплотил в романе разгул ноч­ной стихии , он еще заставил поверить в ее смысл. Ночная вьюга свирепа и непроглядна, несчастные изнемогающие путники потеряли дорогу, ничего не видят вокруг, уже изверились в спасении. Но вдруг в далеком заиндевевшем окне мелькнул маленький путеводный огонек — «Свеча горела на столе, све­ча горела». И вот уже увереннее идет человек сквозь злую ночь и смертель­ную вьюгу на свет любви, добра, тепла, человечности. Он вновь начинает ве­рить в жизнь, в любовь, в себя, в спасение.

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела.

Свеча — маленький маяк, просвечивающий сквозь пелену ужаса, безысходности, хаоса. Ее свет дает веру в спасение. Этот маленький огонек обладает какой-то безрассудной смелостью противостоять стихии.

И так на протяжении всего романа встречаются, противоборст­вуют два образа — свеча и снег, две стихии — огонь и метель, пламя и вью­га, свет и тьма.

Метель, вьюга, буран, гроза... Они появляются с первых с границ романа, угрожая, бросая вызов маленькому Юре Живаго. «На дворе бушева­ла вьюга, воздух дымился снегом. Можно было подумать, будто буря заметила Юру и, сознавая, как она страшна, наслаждается производимым на него впечатлением. Она свистела и завывала и всеми способами старалась при­влечь Юрино внимание».1

Затем революционная буря. Природная стихия как бы вторит стихии революции. «Порошил первый реденький снежок с сильным и все усиливающимся ветром, который на глазах у Юрия Андреевича превращался в снежную бурю.

Юрий Андреевич загибал из одного переулка в другой и уже уте­рял счет сделанным поворотам, как вдруг снег повалил густо-густо и стала разыгрываться метель, та метель, которая в открытом поле с визгом стелется по земле, а в городе мечется в тесном тупике, как заблудившаяся»,2 — мы видим разбушевавшуюся стихию, метель в конце октября (начале ноября — по новому стилю) 1917 года. Природа бушует, мечется, она отражает проис­ходящее в окружающем нравственном, духовном и физическом, в человече­ском мире.

«Что-то сходное творилось в нравственном мире и в физическом, вблизи и вдали, на земле и в воздухе. Где-то, островками, раздавались по­следние залпы сломленного сопротивления. Где-то на горизонте пузырями вскакивали и лопались слабые зарева залитых пожаров. И такие же кольца и воронки гнала и завивала метель, дымясь под ногами у Юрия Андреевича на мокрых мостовых и панелях».1 В городе, среди людей такой же хаос сумяти­ца, такое же бушевание стихии, как и в природе. И опять метель вмешивает­ся, как будто бросает вызов, насмехается, издевается уже над взрослым Юри­ем Андреевичем Живаго. «Метель хлестала в глаза доктору и покрывала пе­чатные строчки газеты серой и шуршащей снежной крупою».2

Этот буран, снег преследует Юрия. Он как бы предопределяет судьбу героя, предупреждает о грядущих испытаниях. Эта буря грозит и пре­дупреждает Юрия Андреевича накануне отъезда из Москвы. «Накануне отъ­езда поднялась снежная буря. Ветер взметал вверх к поднебесью серые тучи вертящихся снежинок, которые белым вихрем возвращались на землю, уле­тали в глубину темной улицы и устилали ее белой пеленою».3

Во время пребывания Юрия в партизанском отряде, накануне страшных событий: жено- и детоубийства Палых, глупой и кровавой «ко-лошматины и человекоубоины» мы опять видим предупреждение метели о будущих жертвах, о каком-то кровавом помешательстве.

«Погода была самая ужасная, какую только можно придумать. Резкий порывистый ветер нес низко над землей рваные клочья туч, черные, как хлопья летящей копоти. Вдруг из них начинал сыпать снег, в судорожной поспешности какого-то белого помешательства».1

Снег, метель являются предупреждением. Опять в Варыкино, ку­да уже уехали Лара с Юрием, снег предупреждает о неприятном, нежданном визите Комаровского: «Валил снег крупными хлопьями»2, «Комаровский пришел из декабрьской темноты весь осыпанный валившим на улице снегом»3— вот он, предвестник несчастья, посланец недобрых вестей, прино­сящий разлуку.

Когда жизнь героев спокойна — вьюг, метелей нет. В описании первой зимы Юрия Андреевича и Антонины Александровны в Варыкино нет ни одного упоминания о снежных стихиях.

Природа в романе не только предупреждает, она еще как бы от­ражает внутренние чувства героев. После прочтения письма Антонины Алек­сандровны в душе Юрия Андреевича боль, страдание, буря эмоций. И за ок­нами мы видим буйство стихии. И в этот раз доктор Живаго как будто видит эту метель в себе. «За окном пошел снег. Ветер нес его по воздуху вбок, все быстрее и все гуще, как бы этим все время что-то наверстывая, и Юрий Анд­реевич так смотрел перед собой в окно, как будто это не снег шел, а продол­

жалось чтение письма Тони и проносились и мелькали не сухие звездочки снега, а маленькие промежутки белой бумаги между маленькими черными буковками, белые, белые, без конца, без конца»1.

И через весь роман проведен один символ, один образ, который озаряет произведение, противостоит стихии тьмы. Это пламя и свет свечи, стихия огня. Мерцание свечи видит Юрий в заиндевелом окне еще незнако­мой ему Лары. «Юра обратил внимание на черную протаявшую скважину в ледяном наросте одного из окон. Сквозь эту скважину просвечивал огонь свечи, проникавший на улицу почти с сознательностью взгляда, точно пламя подсматривало за едущими и кого-то поджидало».2

Да, именно с этой минуты начинают приходить в голову Юрию Андреевичу стихотворные строки. И словно заговор, заклинание, повторяе­мое — «свеча горела», повторяется в памяти на тех страницах, где рассказы­вается о невольном отшельничестве Юрия Андреевича и Ларисы Федоровны посреди зимы, войны, холода, разрухи.

«А ты все горишь и теплишься, свечечка моя яркая!»3 — шепчет, проснувшись среди ночи, Лара Юрию, склонившемуся над стихами. Когда она сидит у гроба Юрия Андреевича и пытается припомнить свой разговор с Пашей Антиповым, ей вспоминается только свеча, горевшая на подоконнике, и протаявший от нее кружок в ледяной коре стекла. «Могла ли она думать, что лежавший тут на столе умерший видел этот глазок проездом с улицы, и обратил на свечу внимание? Что с этого, увиденного снаружи пламени, — «свеча горела на столе, свеча горела» — пошло в его жизни его предназначение?»1 Как будто

с этого момента и началась жизнь Юрия. Свет этой свечи как бы предопределял

судьбу героя, освещал всю его жизнь.

Свеча горит как будто изнутри. Ее горение не пополняется извне какой-либо силой, она горит собою. Ее жизнь — это и есть горение. Она све­тит, потому что не может не светить — в этом ее жизнь, ее судьба. Это горение как девиз:

Если я гореть не буду,

Если ты гореть не будешь,

Если мы гореть не будем —

Кто ж тогда развеет тьму?

Вообще со свечой на Руси связаны различные обряды. Ее зажи­гают в праздники — на крещение, во время венчания, на Рождество. Свеча участвует и в погребальном, поминальном обрядах. Свеча — своего рода внешнее выражение некоего духовного божественного света, являющегося человеческой душой (недаром существует метафора: «свеча — душа»).

Вселенский космический свет во власти высших сил. А вот свеч­ку может зажечь любой человек. Она может озарить жизнь каждого. Симво­лически свет свечи как бы помогает прояснить, увидеть действительность в житейских потемках. И ведь недаром, неспроста этот символический смысл придан Л. И. Толстым погасающей свече в конце жизни Анны Карениной.

«...И свеча, при которой она [Анна Каренина] читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей всё то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла».1

Неспроста символ горящей свечи освещает и сопровождает ски­тания Юрия Живаго, скитания его души по жизни, которую он не в силах из­менить. Свеча - выражение тех чувств, которые человек обращает к тому, ко­го считает Высшим началом, к Богу. В романе свеча - как символ пылающей души Юрия Живаго.

Свет этой свечи на протяжении всей жизни помогает герою пре­одолевать, вернее сказать, переживать жизненные проблемы, удары судьбы.

Существует пословица: «Ветер задувает свечу, раздувает костер». Свеча слаба, её пламя не устоит против ветров стихии. Но настойчиво, слов­но некий заговор, повторяет в течение жизни Юрий Живаго своё заклятье:

«Свеча горела на столе, свеча горела». Он будто стремится утихомирить, за­говорить, заворожить вселенскую метель. Он будто верит, что колдовской силой певучего слова можно остановить эту стихию, замедлить неумолимый ход времени, запретить вторжение общей жизни в жизнь отдельного челове­ка.

Но время неумолимо, стихия продолжает свою круговерть, а личной жизни почти не остается, она полностью подчинена общественной. Возможность уберечь, заслонить ладонью маленькое пламя свечи оказалась, конечно же, иллюзорной.

Житейская буря сломила Юрия Живаго. Он умирает в довольно молодом возрасте. Но все же свеча дает главное — надежду, веру в спасение, в то, что стихию все же можно победить.

Смерть можно будет побороть Усильем Воскресенья...

Эти стихии, вернее символы стихий — свеча и метель — прохо­дят через весь роман, от начала и до конца. Одна пытается погубить челове­ка, другая его спасти, они борются между собой, попеременно побеждая — то одна, то другая. И все же последнее слово автор оставляет за свечой, за надеждой.

Мело весь месяц в феврале,

И то и дело

Свеча горела на столе, Свеча горела.

Но в романе присутствуют не только стихия огня (свечи) и сти­хия метели (снега). Стихийная любовь, революция — тоже стихия. Об этом уже говорилось, а теперь мне хотелось бы осветить еще одну стихию — сти­хию творчества.

Да, действительно, в романе творчество, вдохновение — тоже стихия, захватывающая героя. Да и самого Бориса Леонидовича Пастернака, как мне кажется, при написании «Доктора Живаго» захватила, закружила стихия творческого вдохновения. Об этом я уже говорила в начале своей ра­боты.

Та же стихия вдохновения охватывает и героя Пастернака Юрия Живаго, она диктует ему свою волю. «После двух-трех легко вылив­шихся строф и нескольких, его самого поразивших сравнений, работа завла­дела им, и он испытал приближение того, что называется вдохновением. Со­отношение сил, управляющих творчеством, как бы становится на голову. Первенство получает не человек и состояние его души, которому он ищет выражения, а язык, которым он хочет его выразить. Язык, родина и вмести­лище красоты и смысла, сам начинает думать и говорить за человека и весь становится музыкой, не в отношении внешне слухового звучания, но в отно­шении стремительности и могущества своего внутреннего течения. Тогда по­добно катящейся громаде речного потока, самым движением своим обтачи­вающей камни дна и ворочающей колеса мельниц, льющаяся речь сама, си­лой своих законов создает по пути, мимоходом, размер и рифму, и тысячи других форм и образований еще более важных, но до сих пор не узнанных, не

учтенных, не названных».1

Да, вот это творчество — «громада речного потока», которая все

захватывает, которая все подчиняет себе и остается одно — плыть по воле волн, не сопротивляясь и смотреть — куда она вынесет.

Юрий Андреевич — стихийный, творческий человек, и под стать ему его дядя — Николай Николаевич. Хотя возможно я не совсем точно вы­разилась и имеет смысл пояснить эту мысль. Юрий Живаго стихийный не в том смысле, что он управляет жизнью, подчиняет себе. Нет, напротив, стихия

захватывает его самого. Поступки героя стихийны, часто необдуманны именно потому, что он подвластен этим стихиям, зависит от них. Именно они управляют его жизнью, кидают его то туда, то обратно, одаривают героя творческими подъемами, любовью. Но в Юрии Андреевиче есть душевный огонь, и наверное поэтому стихия вдохновения избрала его средством своего выражения, через доктора Живаго она показывает свою мощь и красоту. И герой это чувствует: «В такие минуты Юрий Андреевич чувствовал, что главную работу совершает не он сам, но то, что выше его, что находится над ним и управляет им, а именно: состояние мировой мысли и поэзии, и то, что ей предназначено в будущем, следующий по порядку шаг, который предсто­ит ей сделать в ее историческом развитии. И он чувствовал себя только пово­дом и опорной точкой, чтобы она пришла в это движение».1



Юрий — выразитель этой стихии, но и Николай Николаевич не менее творческий, одаренный человек. Их встречи, разговоры похожи на не­

кий громовой разряд, вспышку молнии. Вот как описывает их встречи сам

автор: «Встретились два творческих характера, связанные семейным родст­вом,

и хотя встало и второй жизнью зажило минувшее, нахлынули воспоми­нания и всплыли на поверхность обстоятельства, происшедшие за время раз­луки, но едва лишь речь зашла о главном, о вещах, известных людям сози­дательного склада, как исчезли все связи, кроме этой единственной, не стало ни дяди, ни племянника, ни разницы в возрасте, а только осталась близость стихии со стихией, энергии с энергией, начала и начала». 1

И с этой же энергией, жаром, стихийно он пишет после отъезда

 Ларисы Федоровны и Катеньки. И опять его творческое вдохновение подни­мает его на невообразимые высоты, поднимает над всем мрачным, над болью доктора, и приносит утешение. «Так кровное, дымящееся и неостывшее вы­теснялось из стихотворений, и вместо кровоточащего и болезнетворного в них появилась умиротворенная широта, подымавшая частный случай до общности всем знакомого. Он не добивался этой цели, но эта широта сама приходила как утешение, лично посланное ему...» 2

Роман, на мой взгляд, полностью основан па переплетении сти­хий. Но главная, повелевающая всеми остальными, — стихия революции,

стихия войны. Герои понимают, что война и революция, это переустройство

общества согнало всех с их насиженных мест, перемешало, одних отдалило, других сблизило. Именно оно — это стихийное переустройство, диктует свою

волю людям. «Мне ли, слабой женщине, объяснять тебе, такому умно­му, что делается сейчас с жизнью вообще, с человеческой жизнью в России и почему рушатся семьи, в том числе твоя и моя? — говорит Лариса Федоров­на Юрию Андреевичу. — Ах, как будто дело в людях, в сходстве и несходст­ве характеров, в любви и нелюбви. Все производное, налаженное, все отно­сящееся к обиходу, человеческому гнезду и порядку, все это пошло прахом

вместе с переворотом всего общества и его переустройством. Всё бытовое опрокинуто и разрушено. Осталась одна не бытовая, непреложная сила голой, до нитки обобранной душевности, для которой ничего не изменилось, пото­му

что она во все времена зябла, дрожала и тянулась к ближайшей рядом, та­кой же обнаженной и одинокой. Мы с тобой как два первых человека Адам и Ева, которым нечем было прикрыться в начале мира, и мы теперь так же раз­деты и бездомны в конце его. И мы с тобой последнее воспоминание обо всем том неисчислимо великом, что натворено на свете за многие тысячи лет между ними и нами, и в память этих исчезнувших чудес мы дышим и любим, и плачем, и держимся друг за друга и друг к другу льнем».1

И действительно, сблизила, соединила Юрия и Лару именно эта

стихия, эта война и революция. Не будь войны, может быть Лара осталась бы в памяти Юрия той юной девочкой-женщиной, которую он видел всего лишь дважды: в номере гостиницы, когда травилась ее мать, и на елке у Светницких, когда Лара стреляла в Комаровского. Но вот война вновь сталкивает их, и герои знакомятся. Тоня уже тогда, по письму Юрия Андреевича почувство­вала, ощутила ту тонкую, прозрачную как паутинка, но уже крепкую внут­реннюю связь Юрия и Лары. Одной ей ведомым чутьем Антонина Александ­ровна поняла, что Юрию Андреевичу и Ларисе Федоровне суждено быть вместе. Их жизнь связана каким-то стечением обстоятельств. И Тоня знает это и пишет об этом Юрию, который еще не понимает этого, не верит, проти­вится. Долг

 верности и любви еще пересиливает эту связь. «В этом письме, в котором рыдания нарушали построения периодов, а точками служили следы слез и кляксы, Антонина Александровна убеждала мужа не возвращаться в Москву, а проследовать прямо на Урал за этой удивительной сестрою, шест­вующей по

 жизни в сопровождении таких знамений и стечении обстоя­тельств, с которыми не сравняться ее, Тониному, скромному жизненному пути».1

Юрий Андреевич не принял это всерьез. Но революция снова сталкивает их каким-то сверхъестественным стечением обстоятельств. То, что предопределено, того нельзя избежать. Доктору Живаго было суждено быть с Ларой Антиповой. И война, революция подталкивает их друг к другу.

Стихия так захотела, сопротивляться было бесполезно.

«Он любил Тоню до обожания. Мир ее души, ее спокойствие бы­ли ему дороже всего на свете. Он стоял горой за ее честь, больше чем ее род­ной отец и чем она сама. В защиту ее уязвленной гордости он своими руками растерзал бы обидчика. И вот этим обидчиком был он сам».2 Доктор Живаго старался разобраться, противостоять этому, надеялся, что что-то разрушит эту связь. «Что будет дальше? — иногда спрашивал он себя и, не находя от­вета, надеялся на что-то несбыточное, на вмешательство каких-то непредви­денных, приносящих разрешение, обстоятельств».3 И эти обстоятельства вмешивались, но совсем не так, как думал Юрий. В тот момент, когда доктор решает открыться Тоне и порвать с Ларой, его забирают в партизанский от­ряд, а когда он возвращается, Тоня уже уехала. Выбора, столь сложного для Юрия Андреевича, больше не существует, жизнь, судьба, стихия сама реши­ла эту головоломку, не позволив герою порвать связь с Ларисой Федоровной.

Война, революция сыграли огромную роль в жизни этого поко­ления. Вернее, не война и революция играли, а люди играли свою роль, каж­дому отведенную стихией в этой драме безумия. Стихия кровопролития пе­ремешала все ценности, все святыни, весь уклад жизни.

«Я теперь уверена, — говорит Лара Юрию, — что она [война] была виною всего, всех последовавших, доныне постигающих наше поколение несчастий. Я хорошо помню детство. Я еще застала время, когда были в силе понятия мирного предшествующего века. Принято было доверяться го­лосу разума. То, что подсказывала совесть, считали естественным и нужным. Смерть человека от руки другого была редкостью, чрезвычайным, из ряду вон выходящим явлением... И вдруг этот скачок из безмятежной, невинной размеренности в кровь и вопли, повальное безумие и одичание каждо­дневного и ежечасного, узаконенного и восхваляемого смертоубийства. На­верное, никогда это не проходит даром... Сразу все стало приходить в разру­шение. Движение поездов, снабжение городов продовольствием, основы до­машнего уклада, нравственные устои сознания».1

Стихия сломала уклад жизни, систему ценностей, самих людей. Большинство потеряло собственное мнение, потеряло веру в себя, в свою правоту. Стихия завладела умами людей, их сердцами, навязывая им свои мерки, свои представления. «Главной бедой, корнем будущего зла была утра­та веры в цену собственного мнения. Вообразили, что время, когда следовали внушениям нравственного чутья, миновало, что теперь надо петь с общего

голоса и жить чужими, всем навязанными представлениями. Стало расти владычество фразы, сначала монархической — потом революционной. Это общественное заблуждение было всеохватывающим, прилипчивым».1

И ведь герои знают, что их жизнь подчинена некой стихии. Они

не сопротивляются, не ропщут, они просто ждут ее воли. «Я предчувствую, что нас унесет скоро куда-то дальше,»2 — это слова Лары. Она знает, что их временное спокойствие в Варыкино недолговечно, оно скоро закончится по прихоти стихии, и героев опять разнесет в разные стороны. До новой встре­чи, правда эта встреча будет для одного из них для Лары. Она увидит Юрия лишь после его смерти. Но так захотела стихия...




1 Переписка Бориса Пастернака / Из письма к Е.Б.Пастернак. 12 марта 1942 года // Москва. «Художественная литература».1990, с.178

2 Там же. Из письма к О.Фрейденберг. 1 февраля 1946 года, с. 219

3 Там же. Из письма к Н.Я.Мандельштам. 26 января 1946 года, с. 207

1 Б.Пастернак. Стихи из романа в прозе «Доктор Живаго». // «Знамя», №4, 1954.

1 Б.Пастернак. Доктор Живаго.Повести. Фрагменты прозы. М., «Советский писатель», 1989г. с.44

1 Б. Пастернак. Переписка с О. Фрейдснберг. С. 273-274.

2 Б. Пастернак. Доктор Живаго. Повести. Фрагменты прозы. Москва: «Совет­ский писатель», 1989 г. С. 9

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. Повести. Фрагменты прозы.(Здесь и далее М., «Советский писатель», 1989г.) с.20

1 Б.Пастернак. Доктор Живаго. с.21

2 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 21

1 Т. Фроловская. Горящая свеча, или страсти по Юрию. // «Простор» 1988 г., №9. С. 199

2 Б. Пастернак. Доктор Живаго. С. 27

3 Б. Пастернак. Доктор Живаго. С. 77

1 Там же. С.71

2 Н.Иванова. Смерть и воскресение доктора Живаго. // «Юность» 1988 г., № 5. С. 79

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с.473

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с.382

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 163

2 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 137

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 313

2 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 30

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго.с. 300

2 Там же. С. 303

3 Там же. С. 297

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 295

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 326

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 314

2 Там же. С. 298

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 300

2 Б.Пастернак. Доктор Живаго.с. 303

1 Б.Пастернак. Доктор Живаго. с. 321

2 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 375

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 404

1 А. Вознесенский. Свеча горела. // Правда 1988 г., 6 июня. с.4

1 К.Воробьев. Свеча человечности и правды. //К.Воробьев. Заметы сердца:из архива писателя. М.,1989 г. с. 61

1 . Пастернак. Доктор Живаго. с. 21

2 Пастернак. Доктор Живаго. с. 155

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 154

2 Там же. С. 151

3 Там же. С. 165

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 272

2 Там же. с. 314

3 Там же. с. 315

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго.. с. 314

2 Там же. с. 172

3 Там же. с. 329

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. . с. 374

1 JI. И. Толстой Анна Каренина. Москва «Худ. литература». 1985 г. с. 721.

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго.с.328

1 Б.Пастернак. Доктор Живаго. с.328

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 340

2 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 140

1 Б. Пасгернак. Доктор Живаго. с.303

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с. 137

2 Там же..с. 231

3 Там же. с. 231

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго. с.304

1 Б. Пастернак. Доктор Живаго.с. 304

2 Там же. с.327