ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ ФРЕЙЛЕЙН ЭЛИЗАБЕТ ФОН Р.
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ ФРЕЙЛЕЙН ЭЛИЗАБЕТ ФОН Р.

психология


Отправить его в другом документе Tab для Yahoo книги - конечно, эссе, очерк Hits: 728


дтхзйе дплхнеофщ

Восемь привычек, необходимых для успеха в MLM
Общественные институты
Ловушка одержимости
Педагогическая практика
Физиологические основы психотерапии
Первые обобщения ребенка
Преподаватель психологии в общеобразовательной школе
Общие выводы
Индивидуальные стили педагогической деятельности, характеристика
Организующий принцип функции мозга: Элементарный модуль и распределенная система
 

История болезни фрейлейн Элизабет фон Р.

Этот случай заболевания и психотерапевтической помощи, опи­санный 3. Фрейдом и опубликованный в "Очерках об истерии" со­вместно с И. Брейером, для нас интересен тем, что здесь Фрейд еще не пришел к своей известной схеме инстанций психики (сознание, бес­сознательное, предсознательное) и действует поэтому, на наш взгляд, более сообразно природе человеческой психики и самой идее психо­логической помощи.

"Осенью 1892 года, — пишет 3. Фрейд, — один коллега по­просил меня обследовать некую молодую даму, которая уже более двух лет жаловалась на боли в ногах и плохо ходила. Он добавил также, что считает этот случай истерией, хотя и не обнаружил обычных признаков невроза. Он сказал, что ему знакома эта семья и ему известно, что последние годы принесли ей много горестей и мало радости. Сначала умер отец пациентки, затем ее мать перенес­ла серьезную операцию на глазах, а вскоре ее замужняя сестра умерла после родов от застарелой болезни сердца. Во всех этих бедах ббльшая часть забот по уходу за больными легла на плечи нашей пациентки" [80, с.72].

После обычных физиологических методов лечения (массаж, элек­трофизиология), давших немного, 3. Фрейд предложил пациентке по­пробовать применить катартический метод И. Брейера. Этот метод предполагал, во-первых, выявление ситуации, которая в прошлом при­вела к психической травме, во-вторых, отреагирование аффектов, свя­занных с переживанием этой ситуации.



"Когда начинаешь, — продолжает 3. Фрейд, — проводить ка-тартическое лечение подобного рода, сразу же возникает вопрос: известно ли пациенту происхождение и причина его недуга? Если да, то тут не требуется какой-либо определенной техники, чтобы уговорить его воспроизвести историю болезни; интерес, который вы к нему проявляете, понимание, которое вы даете ему почувствовать, надежда на выздоровление, которую вы ему дарите, побудят паци­ента раскрыть свою тайну. В случае фрейлейн Элизабет с самого начала у меня возникло впечатление, что она знает о причинах своего недуга, то есть в сознании она имеет лишь тайну, но не инородное тело. При взгляде на нее вспоминались слова поэта: "Маска выдает скрытый смысл".


Я мог поэтому обойтись сначала без гипноза, оставляя за собой, однако, право воспользоваться им позже, в случае, если бы в процессе исповеди мы обнаружили обстоятельства, для выяснения которых ее воспоминаний оказалось бы недостаточно. Таким образом, в про-'цессе этого первого полного анализа истерии, предпринятого мною, я нашел прием, который позже поднял на уровень метода и применял целенаправленно. Это метод расчистки пластов патогенного психи­ческого материала, который мы охотно сравнили бы с техникой рас­копок древнего города. Сначала я выслушал то, что было известно пациентке, тщательно отмечая при этом моменты, где взаимосвязь осталась загадочной, где не хватало одного из звеньев в цепи причин, а затем внедрялся в более глубокие слои воспоминаний, применяя в некоторых случаях исследование под гипнозом или какую-нибудь из подобных техник. Предпосылкой всей работы являлось, конечно, ожидание того, что мы полностью поймем, что и чем детерминирова­но; о средствах глубинного исследования речь пойдет дальше" [там же, 76-77].

Работая таким способом, 3. Фрейд смог понять общий контекст жизни своей пациентки, но не приблизился к уяснению причинной связи между исходной ситуацией, вызвавшей нарушение психики, и известными симптомами ее заболевания. Поэтому он говорит: "Я ре­шил поставить перед "расширенным сознанием" пациентки прямой вопрос о том, с каким психическим впечатлением впервые было свя­зано возникновение болевых ощущений в ногах.

Для этой цели я предполагал погрузить пациентку в состояние глубокого гипноза. Но, к сожалению, я не мог не видеть, что мои целенаправленные усилия терпят неудачу: сознание пациентки оста­валось в том же состоянии, что и во время ее повествования. Я был обрадован хотя бы уж тем, что на этот раз она не говорила мне тор­жествующим тоном: "Видите, я не сплю, я не поддаюсь гипнозу". В этом безвыходном положении мне пришла в голову идея прибегнуть к приему надавливания ладонью на голову пациентки, о происхожде­нии которого я подробно рассказал в истории болезни мисс Люси. Я применил его, потребовав от пациентки правдиво сообщать мне обо всем, что возникнет перед ее внутренним взором в момент надавлива­ния или что всплывет в ее памяти. Она долго молчала, а затем по моей настоятельной просьбе созналась, что думала об одном вечере, когда некий молодой человек провожал ее из гостей домой, о беседе, которую они вели, и о чувствах, с которыми она вернулась к постели больного отца... Тот вечер, о котором она вспоминала сначала, был как раз вершиной ее чувств; но и тогда дело не дошло до объяснения


между ними... Никогда еще она не испытывала таких теплых чувств к нему, как во время этой прогулки. Но когда она, в состоянии бла­женства, поздно пришла домой, то обнаружила, что состояние отца значительно ухудшилось, и принялась жестоко упрекать себя за то, что столько времени потратила на собственные удовольствия. Это был последний раз, когда она оставила больного отца одного на целый вечер. Своего друга она видела отныне довольно редко. После смерти ее Отца он, казалось, держался поодаль из чувства уважения к ее скор­би, а затем жизнь его пошла по другому пути. Она постепенно должна была привыкнуть к мысли о том, что его интерес к ней был оттеснен другими впечатлениями и что он отныне был для нее потерян. Эта неудача с первой любовью вызывала у нее боль каждый раз, когда она думала о нем.

Таким образом, эти отношения и их кульминация в описанной выше сцене были тем материалом, где я мог искать причину первых истерических болей. Контраст между чувством наивысшего блажен­ства, которое она позволила себе тогда испытать, и страданиями отца, с которыми она столкнулась дома, породил конфликт, ситуацию не­совместимости. Разрешением конфликта было вытеснение из ассоци­ации эротических мыслей, а связанный с ними аффект использовал­ся для усиления (или нового проявления) телесной боли, имевшей место одновременно (или незадолго до этого)" [там же, с. 83 — 85].

Далее 3. Фрейд задается вопросом о причине "конверсии пси­хического возбуждения, вызванного конфликтом чувств, в физичес­кую боль". "После того, — пишет он, — как обнаружился мотив первой конверсии, начался второй, плодотворный период лечения. Вскоре пациентка удивила меня сообщением, что теперь она знает, почему боли всегда исходят из определенного места на правом бедре и ощущаются там особенно сильно: это было то самое место, на кото­рое отец каждое утро клал свою сильно опухшую ногу, пока Элизабет меняла ему повязки. Это происходило, должно быть, сотни раз, и она тем не менее до сих пор не замечала этой взаимосвязи. Таким вот образом она дала так нужное мне объяснение появления атипичной истерогенной зоны...

В этот период "отреагирования" состояние пациентки в сомати­ческом и психическом отношении улучшилось настолько существенно, что я лишь полушутя утверждал, что каждый раз уношу прочь опре­деленное количество болезненных мотивов, и, когда полная уборка будет завершена, она выздоровеет. Вскоре она достигла того, что боль­шую часть времени не ощущала боли, заставляла себя много двигать­ся, ходить и отказалась от прежней изоляции..."[Там же, с. 86—87]


Хотя состояние Элизабет фон Р. явно улучшилось, "но, — как пишет З.Фрейд, — боли не исчезли и возникали время от вре­мени с прежней силой. Неполный успех лечения соответствовал незавершенности анализа; я все еще не знал точно, с каким момен­том и с каким механизмом связано их происхождение. В процессе воспроизведения самых разных эпизодов во втором периоде лече­ния и в результате наблюдения за нежеланием пациентки расска­зать о них у меня возникло определенное подозрение; однако я не решался действовать на его основе. Дело решил случай. Однажды, во время работы с пациенткой, я услыхал в соседней комнате мужские шаги, и приятный голос задал какой-то вопрос. Вслед за этим моя пациентка поднялась, прося меня прекратить работу на сегодня: она услыхала, что пришел ее зять и спрашивает ее. Вплоть до этого момента она не испытывала никакой боли, но после того, как нам помешали, лицо и походка выдали, что неожиданно появились сильные боли. Мое подозрение усилилось, и я решился наконец ускорить окончательное объяснение.

Поэтому я спросил пациентку об обстоятельствах и причинах первого появления болей. Отвечая, она обратилась к воспоминаниям о летнем отдыхе на курорте перед поездкой в Гастайн, и еще раз всплыли сцены, которые не были до конца проработаны. Она при­помнила свое состояние духа в то время, свою крайнюю усталость, вызванную тревогой за зрение матери и заботами по уходу за ней во время операции; вспомнилось отчаяние оттого, что такая одинокая девушка, как она, не может насладиться жизнью или чего-то в ней добиться. До сих пор она казалась себе достаточно сильной, чтобы обходиться без помощи мужчины; теперь же ею овладело чувство женской слабости, тоска по любви, от которой, как она выразилась, ее застывшее естество смогло бы оттаять. На фоне такого настроения счастливый брак ее второй сестры производил на нее глубокое впе­чатление — как трогательно зять заботится о сестре, как они пони­мают друг друга с первого взгляда, насколько уверены, что созданы друг для друга... Все яснее становилось, вокруг какого предмета вра­щается рассказ, но казалось, что пациентка, погруженная в болезнен­но-сладостные воспоминания, не замечает, к какому именно объясне­нию все приближается...

Все говорило о том, что дело обстояло именно так, а не иначе. Девушка подарила зятю свое нежное чувство, осознанию которого про­тивилась вся ее моральная сущность. Ей было нужно избежать осоз­нания невыносимой истины, состоявшей в том, что она любит мужа своей сестры, и с этой целью она причинила себе физическую боль. В


те мгновения, когда эта истина становилась очевидной для ее созна­ния: во время прогулок с ним, утренних фантазий, купания в ванне, перед постелью умирающей сестры — и появлялись боли как ре­зультат удавшейся конверсии в соматическую сферу. К тому момен­ту, когда я начал лечение, комплекс представлений, связанных с охва­тившим ее чувством, был уже вполне изолирован от ее сознания. Я думаю, что в противном случае она никогда не согласилась бы на такое лечение; сопротивление, которое она неоднократно демонстри­ровала, противясь воспроизведению сцен, непосредственно связанных с травмой, в действительности соответствовало энергии, затраченной на вытеснение невыносимого представления из ассоциативной связи.

Однако для терапевта теперь настали тяжелые времена. Эф­фект возвращения в сознание вытесненного представления оказал­ся ошеломляющим для бедной девушки. "Итак, вы были давно влюблены в своего зятя", — сухо сказал я. Элизабет громко вскрик­нула и сразу же пожаловалась на страшные боли. Она сделала еще одну отчаянную попытку избежать объяснения: мол, это неправда, это я ей внушил, этого не могло быть, на такую подлость она не способна, этого бы она себе никогда не простила. Было совсем нетрудно доказать ей, что ее собственные высказывания не допус­кали иного толкования; но сопротивление продолжалось достаточ­но долго, до тех пор, пока два моих утешительных довода — что, дескать, нельзя отвечать за свои чувства и что само ее заболевание является убедительным свидетельством ее моральной чистоты — не возымели на нее должного эффекта.

Теперь я должен был искать разнообразные способы для того, чтобы успокоить пациентку. Прежде всего я хотел дать ей возмож­ность путем отреагирования избавиться от накопившегося за дли­тельное время возбуждения. Мы исследовали ее первые впечатления от знакомства с зятем, пути зарождения неосознанного чувства влюб­ленности. Здесь и обнаружились все мелкие события, которые, если оглянуться назад, и были предвестниками вполне зрелой страсти. При первом посещении дома он принял ее за предназначенную ему невесту и поздоровался с ней раньше, чем со старшей сестрой. Как-то вечером они так оживленно беседовали вдвоем и, казалось, так хоро­шо понимали друг друга, что невеста перебила их полушутливым замечанием: "По правде говоря, вы оба очень подошли бы друг дру­гу". Однажды в компании, где еще не знали о помолвке, речь зашла о нашем молодом человеке, и одна из дам высказала замечание по по­воду некой погрешности в его фигуре, что было следствием ювениль-ного заболевания костной системы. Сама невеста осталась при этом


спокойной, Элизабет же вскочила и заговорила о стройной осанке своего будущего зятя с таким пылом, что ей самой потом стало нелов­ко. Пока мы прорабатывали эти воспоминания, Элизабет все больше осознавала, что нежные чувства к зятю дремали в ней долгое время, вероятно с самого начала их знакомства, и прятались за маской обыч­ной семейной привязанности из-за высокоразвитого чувства семей­ного долга. Это отреагирование заметно пошло ей на пользу; еще большее облегчение я смог ей принести, проявив дружественный ин­терес к положению дел в настоящее время" [там же, с. 93 — 95; 98, с. 59-61].

Двигаясь по нащупанному пути, то есть давая больной вспомнить, осознать и пережить подавленную любовь к зятю, 3. Фрейд посте­пенно добился практически полного излечения своей пациентки. Проанализируем теперь этот случай.

Как 3. Фрейд понимает, что такое "травматическая" ситуация? С его точки зрения — это конфликт неосознанных и неотреагиро-ванных противоположных чувств (обычно таких, как любовь к близ-> кому человеку и переживание долга, ответственности и т. д.), приво­дящих, как пишет 3. Фрейд, к изоляции "невыносимых представле­ний". Вот как 3. Фрейд объясняет, почему эти чувства не были осознаны и отреагированы и что такое "травматическая" ситуация. "Помощь близким, нуждающимся в уходе, — отмечает 3. Фрейд, — порой играет значительную роль в предыстории заболевания истери­ей, и на то есть веские причины. Здесь налицо целый ряд важных обстоятельств: нарушение нормального физического состояния из-за прерываемого сна, пренебрежение заботой о себе, воздействие посто­янной тревоги на вегетативные функции; однако я считаю, что самое главное здесь в другом. Когда мысли заняты заботами о больном, беспрестанной чередой сменяющими друг друга в течение многих недель и месяцев, то человек привыкает подавлять потребность забо­титься о себе самом; он вскоре перестает обращать внимание на свои собственные переживания, так как у него нет ни сил, ни времени, чтобы справиться с ними. Таким образом, ухаживающий за больным накапливает в себе большое количество впечатлений, способных выз­вать у него аффект, однако они едва ли им отчетливо воспринима­ются и в любом случае не ослабляются посредством отреагирования. Так создается материал для ретенционной истерии (Retentionhysterie). Если близкий, за которым приходится ухаживать, выздоравливает, все эти впечатления скорее всего обесцениваются, если же он умира­ет, то наступает траур, во время которого значимым кажется лишь то, что связано с покойным; тогда приходит черед переживаниям, жду-


щим своей разрядки, и после короткой паузы, вызванной усталостью, на поверхность выходит истерия, семена которой были посеяны в период ухода за больным...

Речь идет не о низком качестве осознания, а об обособлении связанных с влечением представлений от процесса свободного ас­социативного обмена с другими содержательными компонентами переживаний.

Но как могло произойти, что столь аффективно насыщенная группа представлений оказалась такой изолированной? Обычно ведь, чем больше величина аффекта, тем более значительную роль играет пред­ставление, связанное с этим аффектом, в ассоциативном процессе.

На этот вопрос можно ответить, приняв во внимание два факта, о которых мы можем судить с полной уверенностью, а именно: 1) одно­временно с формированием этой изолированной группы представле­ний возникали истерические боли, и 2) пациентка оказывала силь­ное сопротивление любой попытке установить связь между этой изо­лированной группой и другими содержательными компонентами сознания; когда же наконец удалось эту связь установить, она испы­тала сильную душевную боль. Сознание не может предугадать, когда именно возникнет невыносимое представление. Невыносимое пред­ставление исключается и образует изолированную психическую группу вместе со всем, что с ним связано. Но первоначально оно должно было быть представлено в сознании, входя в основной поток мыслей, иначе не возник бы конфликт, являющийся причиной такого исклю­чения. Именно эти моменты мы считаем "травматическими"; именно тогда осуществляется конверсия, результаты которой — расщепле­ние сознания и истерический симптом" [там же, с. 64 — 65, 69, 71].

Не оставляет 3. Фрейд без ответа и поставленный выше вопрос: как происходит конверсия "психического возбуждения в физическую боль". Ответ Фрейда таков: сначала происходит случайное совпаде­ние невыносимого представления с переживанием физической боли, а затем психика использует эту подмеченную ею связь в соответствую­щих, сходных ситуациях. Психика в подобных ситуациях вызывает эту боль сама, чтобы спрятать за ней невыносимое представление. Вот один случай (с фрейлейн Розалией X.), который в связи с таким объяснением приводит 3. Фрейд. "Однажды, — пишет 3. Фрейд, — пациентка пришла ко мне с новым симптомом, появившимся не более чем сутки назад. Она жаловалась на неприятный зуд в кончиках пальцев, который появлялся со вчерашнего дня каждые два часа и заставлял ее делать особые быстрые движения пальцами. Я не видел самого приступа, иначе я, конечно, по характеру движений догадался




бы о причине; но я тотчас же попытался напасть на след того, что вызвало этот симптом (в сущности, малый истерический припадок), используя гипнотический анализ. Так как симптом возник совсем не­давно, я рассчитывал, что смогу прояснить и разрешить ситуацию довольно быстро. К моему удивлению, больная воспроизвела — бы­стро и в хронологической последовательности — целый ряд сцен, начиная с раннего детства, причем во всех этих эпизодах она была беззащитна, терпела какую-то несправедливость и при этом у нее дрожали пальцы; например, в школе она подставляла руки, а учитель бил по ним линейкой. Однако это был слишком банальный повод, и его роль в происхождении истерического симптома показалась мне довольно сомнительной. Иначе обстояло дело со следующей сценой — из более позднего периода. Ее злой дядя страдал ревматизмом и од­нажды потребовал, чтобы она помассировала ему спину. Она не осме­лилась отказать ему. Во время процедуры он лежал в постели и вдруг, отбросив одеяло, вскочил и попытался ее схватить и опроки­нуть. Она убежала и заперлась у себя в комнате. Понятно, что Роза­лия неохотно вспоминала эту историю и не хотела признаваться себе, видела ли она что-нибудь в тот момент, когда он обнажился. Ощуще­ние, возникшее при этом в пальцах, могло быть объяснено тем, что она подавила свой порыв наказать его, или же тем, что она перед этим делала массаж. Только после этой сцены рассказ перешел к тому, что она пережила накануне и из-за чего ощущения зуда в пальцах за­фиксировались как возвращенный символ прошлого. Дядя, у которо­го она жила теперь, попросил девушку поиграть ему; она села за фортепьяно и запела под музыку, думая, что тетки нет дома. Вдруг та появилась в дверях; Розалия вскочила, захлопнула крышку фортепь­яно и отбросила ноты; нетрудно догадаться, какие именно воспоми­нания проснулись в ней, каким мог быть ход ее мысли, от чего она защищалась: это была обида на несправедливое подозрение. Случив­шееся могло заставить ее покинуть этот дом, в то время как в интере­сах лечения ей было необходимо оставаться в Вене, а другого приста­нища у нее не было. Движения ее пальцев, которые я наблюдал во время воспроизведения этой сцены, были такими, как если бы она хотела — буквально или в переносном смысле — что-то от себя оттолкнуть, перевернуть ноты или отвести от себя подозрение.

Она была совершенно уверена в том, что раньше у нее не было этого симптома, что он не возник после первой из рассказанных ею сцен. Нам не оставалось ничего другого, как сделать вывод, что вчерашнее переживание вначале пробудило в ней воспоминание о более ранних событиях,  а потом способствовало формированию


символа из прошлого для всей группы воспоминаний. Конверсия была, таким образом, обусловлена, с одной стороны, только что пережитым аффектом, а с другой — аффектом, который она вспом­нила" [там же, с. 76 — 77].

Первый пункт, который хотелось бы откомментировать — осо­бенность общего подхода, особенно в сравнении с более поздними исследованиями как самого Фрейда, так и его последователей. В дан­ном исследовании и работе с пациенткой 3. Фрейд еще не загипно­тизирован собственными представлениями о психике человека и путях ее нормального или патогенного логического развития. И дело не только в том, что эти представления (инстанции психики, идея комплексов Эдипа и Электры и т. д.) еще (а это начало 90-х годов прошлого века) не созданы. Фрейд принципиально мыслит иначе: он не подводит каждый новый случай под уже известные представления и схемы (то есть онтологию психоаналитической теории), а именно изучает его, нащупывая представления, адекватные объекту (в дан­ном случае субъекту), которые его интересуют. Естественно, он имеет априорные теоретические представления и гипотезы (о причинной связи травматической ситуации с симптомами заболевания, о необ­ходимости отреагирования аффектов, порожденных травматически­ми ситуациями, об изоляции невыносимых представлений и др.), но эти представления и гипотезы корректно соотносятся Фрейдом с материалом личной биографии и переживаний пациента, не насилу­ют этот материал, не перестраивают его в угоду теоретическим сооб­ражениям. 3. Фрейд устанавливает тот баланс "интересов" теории и объекта изучения (субъекта помощи), который делает его исследова­ние и работу настоящими образцами гуманитарного мышления и эффективной психологической помощи.

Второй пункт комментариев касается способов объяснения 3. Фрей­дом механизмов психологической помощи. 3. Фрейд утверждает, что главное условие излечения и исчезновения болезненных симптомов — такое отреагирование аффектов и невыносимых представлений, вы­званных травматической ситуацией, которое позволяет ввести изоли­рованные невыносимые представления в общее поле сознания, позво­ляет соотнести их с другими представлениями. Но 3. Фрейд не об­суждает далее, что собой представляет это введение изолированного невыносимого представления в общее поле сознания, в результате которого восстанавливается "свободный ассоциативный обмен дан­ного переживания с другими содержательными компонентами пе­реживаний". Поэтому кажется (и далее все последователи Фрейда, и не только они, так и думали), что основное звено в механизме


психологической помощи — это осознание и переживание травма­тической ситуации. Однако исследования самого Фрейда и других психологов-практиков с очевидностью показали, что одного осозна­ния травматической ситуации недостаточно. Если пациент не готов принять выявленные в ходе гипноза или другим способом некий факт, или свой поступок, или поступок другого в отношении себя, то не только не происходит улучшение его состояния, а напротив, подобное осознание может привести к настоящей беде. Именно такой случай, опираясь на биографический материал, описывает Сартр в драме "Фрейд". Вот эта сцена и последующее обсуждение ее совместно с И. Брейером.

"...Мы видим Фрейда, сидящего (как обычно) у изголовья загип­нотизированной больной. На сей раз это старая дева (лет примерно тридцати пяти), тоже очень худая, полностью одетая в черное, с невы­разительным лицом (и не только потому, что она действительно не­красива, но потому, что кажется, будто она никогда не была молодой и веселой)"... В кабинете находится ее отец.

"ГОЛОС ФРЕЙДА ЗА КАДРОМ (все более жесткий и власт­ный). Говорите, Магда, говорите! Я приказываю вам. Речь шла о пер­чатке.

ГОЛОС МАГДЫ (за кадром). Какой перчатке?

Старый господин взял со столика египетскую статуэтку и со ску­кой рассматривает ее.

ГОЛОС ФРЕЙДА (за кадром). Той, что вы видели во сне.

ГОЛОС МАГДЫ (сонный и усталый). Я не помню.

СТАРЫЙ ГОСПОДИН (ее отец). Это не имеет никакого смыс­ла. Уже пятнадцатый сеанс, а мы ни на шаг не продвинулись.

ФРЕЙД (вежливо, но очень твердо). Тсс! (Он тихо встает и подходит к отцу. Говорит решительно, но почти шепотом.) Надо признать, господин советник, что вы не облегчаете мою задачу. Я ни разу не остался с Магдой наедине. Вы присутствуете на всех сеансах.

СОВЕТНИК (в том же тоне). Я никогда не позволю мужчине гипнотизировать Магду в мое отсутствие. Даже дипломированному врачу.

ФРЕЙД (нетерпеливо). В таком случае соблаговолите помол­чать.

Они обмениваются яростными взглядами, и Фрейд возвращает­ся на место.

МАГДА (открыла глаза, говорит громко). Я вспомнила все. Это перчатки моего отца.

Глаза Фрейда сверкают.


ФРЕЙД (голосом полицейского детектива, с недобрым любо­пытством). Когда он их носил?

МАГДА. Это было в Китцбюхеле. Через два года после смерти мамы.

ФРЕЙД. Сколько вам было лет?

МАГДА. Шесть.

Крик Магды за кадром.

Магда издает страшный крик. Старик даже не вздрагивает. Он сидит прямо, устремив взгляд в даль.

ГОЛОС МАГДЫ ЗА КАДРОМ (она кричит, рыдая). Он сделал мне больно! Он напугал меня! Он перестал быть моим отцом! Никог­да я не выйду замуж, я больше не могу видеть этот взгляд! (Эта исповедь заканчивается бессвязными криками).

Советник не шелохнулся. Его лицо не меняет выражения, но вдруг из его глаз молча полились слезы. Он и не думает протестовать. Фрейд обернулся; смотрит на плачущего советника. Он глядит на него и с изумлением, и с презрением. Советник даже не смотрит на Фрейда. Фрейд склоняется к Магде. Успокаивает ее, положив на лоб ладонь. Она перестает дрожать, а охватившее ее страшное возбуждение быс­тро спадает.

ФРЕЙД (властно). Сейчас вы проснетесь, Магда. Но я приказы­ваю вам вспомнить слово в слово все, о чем вы мне сказали. Вы будете слушаться меня?

МАГДА (вздохнув). Да.

ФРЕЙД. Проснитесь, Магда! Проснитесь! Вы проснулись.

Магда открывает глаза. Постепенно ее лицо вновь приобретает то печальное и всепонимающее выражение, какое у него должно быть в обычном состоянии.

Она поднимается и садится на диване.

ФРЕЙД. Вы помните, что говорили мне?

МАГДА (не меняя выражения лица, отвечает слабым, бесстра­стным голосом). Да.

Фрейд отстраняется от нее, но по-прежнему сидит.

Она встает. Молча берет свою шляпу и надевает ее, не оборачива­ясь к зеркалу.

Ее жесты несколько замедленны, можно сказать, еще какие-то онемевшие, но точные. Фрейд молча наблюдает за ней.

Советник тоже встает. Он перестал плакать. Магда направляется к двери, а советник следует сзади..."

А вот какой разговор состоялся у Фрейда с Брейером через не­сколько дней.


"ФРЕЙД {обращаясь к Брейеру). Это уже тринадцатый случай.

БРЕЙЕР (вздрагивает, он думает о другом). Что?

ФРЕЙД.Тринадцатый случай невроза, в котором я выявил, что больной в детстве стал жертвой сексуальной агрессивности взрослого.

Брейер слушает его рассеянно, с мрачным довольством человека, которому предстоит сейчас утолить свою злопамятность, разыграв роль поборника справедливости.

БРЕЙЕР. Сегодня утром вы навещали Магду?

ФРЕЙД. Да. А что?

Взглянув на Брейера, Фрейд внезапно умолкает. Ему страшно, он не смеет задать вопрос.

БРЕЙЕР (говорит равнодушным, но плохо скрывающим его зло­радное торжество голосом). Меня вызвал ее отец. Она выбросилась из окна.

ФРЕЙД (он с трудом обрел дар речи). Погибла?

БРЕЙЕР. Да нет. Переломы, контузия, но, если не произошло внут­реннего кровоизлияния, думаю, выкарабкается...

ФРЕЙД. Утром она мне призналась, что отец надругался над ней, шестилетней.



БРЕЙЕР (с возмущением). Она сказала вам грязную ложь, это вы толкнули ее к признанию!

ФРЕЙД (резко оборачиваясь к Брейеру, но отвечает ему без грубости, с глубокой грустью).Брейер! Отец присутствовал при этом и плакал. Но ни словом не возразил.

БРЕЙЕР (с почти комическим изумлением). Он же член Высше­го Совета! (По его растерянности чувствуется, что он неизменно уважает официальных лиц и сильных мира сего.) Немыслимо!

Похоже, он потрясен не менее Фрейда, который, обойдя письмен­ный стол, понуро, с усталым видом опускается на стул.

БРЕЙЕР (убежденно). Надо бросить это, Фрейд.

ФРЕЙД (не поднимая головы, мрачно). Что бросить?

БРЕЙЕР. Все, все это.

ФРЕЙД. Но ведь это наш метод.

БРЕЙЕР. Нет уж, позвольте! Я отказываюсь его признавать.

ФРЕЙД. Вы раскрывали больным правду о них самих.

БРЕЙЕР. Только тогда, когда они были в силах ее выносить.

ФРЕЙД (глухим голосом, глядя прямо перед собой). Истинной правды о себе не в силах вынести никто.

БРЕЙЕР. Вот видите!

ФРЕЙД. Мы здесь для того, чтобы найти эту правду и помочь людям бесстрашно взглянуть на себя. С нашей помощью они сумеют


это сделать. Когда поет петух, вампиры исчезают, они не выносят дневного света.

БРЕЙЕР. Магда хотела покончить с собой потому, что обезумела от стыда и кошмара. Бывают случаи, когда более человечно солгать.

ФРЕЙД. Разве Магда была менее безумной, когда лгала сама себе?

БРЕЙЕР. Нет, но она была менее несчастной.

ФРЕЙД. Лечение только началось. Я пойду к ней и...

БРЕЙЕР. Вас не примут.

ФРЕЙД (удивленно). Почему?

БРЕЙЕР. Так сказал мне отец.

ФРЕЙД. Но это преступление! Если сейчас прекратить лечение, то все пойдет прахом.

БРЕЙЕР. Все и так пошло прахом, что бы вы ни делали. (Пау­за. ) Если Магда умрет, не хотел бы я оказаться в вашей шкуре.

ФРЕЙД (растерянно). Все врачи идут на риск.

БРЕЙЕР. На взвешенный риск — безусловно. Но не так, как вы. Они знают, чем рискуют, а вы не знаете.

ФРЕЙД (он подавлен жестокостью Брейера, но обращается к нему по-дружески, с какой-то вновь обретенной почтительностью). Брейер, я переживаю тяжелое время... Не могли бы вы помочь мне...

БРЕЙЕР (он растроган этой мольбой о помощи, напомнившей ему о времени, когда он покровительствовал Фрейду). Я очень бы этого хотел, но что я могу сделать? Вам повсюду мерещится только секс, я не могу следовать за вами...

ФРЕЙД. Из-за Магды?

БРЕЙЕР. Да, из-за нее. Может быть, ваше объяснение ее невроза верно. Ну и что из этого? Не во всех же случаях оно верно. (Власт­но, но дружески.) Вы обманываете своих больных, Фрейд, подавляете их! Остановитесь, пока не поздно. Поверьте, мне прекрасно известно, что такое муки совести. (Голос его дрогнул; он по дружбе рассказы­вает о своих муках Фрейду.) Я видел Левенгута, который лечит мать Сесили. Они разорены. Живут в маленьком домике в Принц-Эйгенгассе. Здоровье Сесили ухудшилось. (Пауза.) Уж лучше бы она умерла.

ФРЕЙД (он пришел в себя; признание Брейера придало ему дерзости). Во что превратится наука, если ученые перестанут выска­зывать то, что они считают истиной? Вена прогнила насквозь! Всюду лицемерие, извращения, неврозы! (Он встает и начинает быстро расхаживать по кабинету.) Неужто вы полагаете, будто мне достав­ляет удовольствие запускать руки в эту клоаку? (Пауза.) Член Высшего Совета! Аскетическое лицо! (Грубо.). Да он зверь! Если


Магда умрет, он будет убийца, а не я. (Подходит к Брейеру.) Мы либо очистим этот город, либо взорвем его. (Тоном глубокого убежде­ния. ) Я не могу представить себе здорового общества, которое осно­вывается на лжи. (Закашливается.) Член Высшего Совета! (Пьет воду, потом убежденно, очень мрачно говорит.) Бывают дни, когда человек вселяет в меня ужас" [71, с.  191-194, 201-203].

Но вернемся к комментариям. Вспомним опять случай с фрей­лейн Элизабет фон Р., пациенткой Фрейда, которая сначала отказа­лась принять выявленный факт ее прошлой жизни — ее любовь к собственному зятю. Этот факт являлся именно невыносимым пред­ставлением: "Это неправда, — отчаянно возражала она, — этого не могло быть, на такую подлость я не способна, этого бы я себе никогда не простила". Итак, если пациент не в состоянии интегрировать вы­явленное невыносимое представление в своем сознании, не может его переосмыслить, то ни о каком улучшении и речи быть не может. Улучшение или какое-то улучшение начинается в ситуации переос­мысления невыносимого представления, когда удается взглянуть на прошлые события с какой-то новой точки зрения. По сути, когда уда­ется как-то изменить свое сознание. И действительно, Элизабет фон Р. начала прислушиваться к словам Фрейда и менять свое поведение лишь после того, как он помог ей изменить смысл ее ^поступков и желаний. "Было совсем нетрудно доказать ей, — пишет Фрейд, — что ее собственные высказывания не допускали иного толкования; но сопротивление продолжалось достаточно долго, до тех пор пока два моих утешительных довода — что, дескать, "нельзя отвечать за свои чувства и что само ее заболевание является убедительным свидетельством ее моральной чистоты" — не возымели на нее дол­жного эффекта" (выделено нами. — В.Р.). А что, если бы Элизабет фон Р. решила по-другому: мол, человек всегда обязан отвечать за свои чувства, а болезнь вряд ли может являться свидетельством мо­ральной чистоты, скорее уж человеческой слабости. Очевидно, ей са­мой хотелось выздороветь и наконец освободиться от мучивших ее переживаний. А если бы не хотелось, или сами эти переживания были бы ей сладостны? Вряд ли в этом последнем случае произош­ло бы переосмысление невыносимых представлений.

Итак, что мы поняли? Дело не только в осознании травматичес­кой ситуации, но ив переосмыслении ее, в каком-то изменении созна­ния пациента; в противном случае нельзя надеяться на изменение его состояния. Интересно, что развитие психологической практики точно отразило различие этих двух моментов — осознание травма­тических ситуаций и изменение сознания в процессе переосмысле-


ния жизненных ситуаций клиента. Одни виды психологической прак­тики, и прежде всего психоанализ, положили в основание своих ме­тодов различные формы осознания и отреагирования травматичес­ких ситуаций, другие — методы переосмысления жизненных ситуа­ций, а также смысловых и ценностных оснований сознаний.

Но 3. Фрейд, как мы помним, пытается ответить на еще один су­щественный вопрос: как и почему психические изменений и напря­жения (он их называет "психическими возбуждениями") приводят к соматическим изменениям — физическим болям, отказу ряда функ­ций, и т. п: Он показывает, что сначала здесь имеет место простое совпадение психического и соматического изменения и напряжения, а затем психика в сходных ситуациях (то есть где возникает соответ­ствующее психическое изменение) каким-то образом сама начинает вызывать сходные соматические изменения и напряжения. Попробу­ем за Фрейда объяснить действие этого механизма, но, естественно, используя собственные теоретические представления.

Анализируя механизм образования истерии, 3. Фрейд говорит о конфликте противоположных чувств (любви и долга, страха за близ­кого и желание сделать нечто, что невольно может его огорчить и т. д.). Как можно психологически осмыслить конфликт противопо­ложных чувств? Например, как столкновение, одновременную актуа­лизацию на одном материале двух контрреальностей. Две реальнос­ти называются контрреальностями, если реализация одной реально­сти делает невозможными события в другой, и наоборот. Такие две реальности, как правило, и рассматривает 3. Фрейд: то, что можно делать в одной реальности (например, любить другого, помогать ему, переживать за его судьбу и состояние здоровья, отказываться от соб­ственных желаний, если они могут повредить любимому), нельзя делать в другой (скажем, любить себя, удовлетворять свои желания, несмотря на их последствия, отодвигать на второй план проблемы других и т. д.). Кроме этих двух контрреальностей 3. Фрейд рас­сматривает также действие моральных и нравственных запретов и переживаний, то есть с точки зрения учения о реальностях — сам механизм взаимодействия контрреальностей.

Итак, происходит столкновение двух контрреальностей, напри­мер любви к умирающей сестре и любви к ее мужу. Это столк­новение, как мы уже знаем, порождает невыносимые представления: "Этого не может быть, я на такую подлость не способна, я этого себе никогда не прощу", — говорит Элизабет фон Р. Это представление действительно невыносимое, то есть психика должна его вытеснить из сознания, "изолировать", как говорит Фрейд, от остальных пере-


живаний, сделать его "бессознательным". На помощь приходят слу­чайные обстоятельства — совпадающее по времени соматическое изменение, например, боль в ногах. Что такое боль? Тоже некоторая реальность, имеющая, однако, ту особенность, что ее события (боль и ее переживания) могут при некоторых обстоятельствах вытес­нять события других реальностей. Действительно, при достаточно сильной боли мы забываем практически все на свете. Так вот, подобное совпадение, то есть столкновение контрреальностей, сопро­вождаемое соматическими изменениями типа сильной физической боли, воспринимается психикой как вытеснение одной реальности с помощью другой, более сильной. Вытесняется именно та реаль­ность, которая порождает невыносимое представление (в данном случае — любовь к мужу умирающей сестры). Более точно, конеч­но, говорить не о "восприятии" психикой подобного совпадения "как вытеснения одной реальности с помощью другой", а о таком действии психики, когда определенное соматическое изменение начинает работать в качестве механизма вытеснения. Очевидно, что психика не только настраивается на новое действие, но и запоми­нает эту настройку. В ситуациях, сходных с только что разобранной, то есть когда происходит столкновение контрреальностей, подобных исходной, психика действует по-новому: она сама вызывает (инду­цирует) соответствующее соматическое изменение, ведущее к вытес­нению одной из контрреальностей. (Физический механизм подобной индукции пока неизвестен.) Другими словами, с этого момента именно психика является причиной соматических изменений. Решая свои проблемы, стремясь снять, блокировать конфликт контрреаль­ностей, психика создает деструкции в соматике.

Остается объяснить последний момент: почему переосмысление исходной ситуации способствует улучшению состояния пациента. Что такое переосмысление с точки зрения учения о реальностях? Оче­видно, это создание третьей реальности, включающей в себя события обеих противостоящих друг другу контрреальностей. В результате происходит "размонтирование" контрреальностей. Например, одна из них ослабляется или полностью перестает действовать (как, напри­мер, в случае с Элизабет фон Р., которая решила, что любить своего зятя не преступно). Но если контрреальности размонтируются, то исчезает и нужда в вытеснении и подавлении одной из них, а, следо­вательно, психике уже больше не приходится прибегать к индукции в отношении к соматическим структурам. Другими словами, она пе­рестает вызывать соматические изменения (например, физическую боль), чтобы вытеснить одну из контрреальностей.


Почему мы столь подробно проанализировали действие меха­низма превращения психического изменения и нарушения в сома­тическое? Не только потому, что это весьма важный механизм, но также чтобы задать следующий вопрос: в каком смысле можно говорить о причинной связи между травматической ситуацией и болезненными симптомами. В случае с Элизабет фон Р. реконстру­ируемая Фрейдом ситуация действительно была похожа на то, что происходило на самом деле, тем более что были и другие способы удостовериться в ее истинности (например, свидетельство матери пациентки [81, с. 62 — 63]). Однако уже второй случай с фрейлейн Розалией X. ставит много вопросов: можно ли полагаться на сви­детельства пациентки, погруженной в гипноз, ведь никто пока не знает природы гипнотических процессов; как удостовериться, что эти свидетельства отражают реальные события, а не фантазии пациентки, погруженной в гипнотический сон; почему вообще пси­хологи не пытаются проверять показания гипнотического созна­ния? Подобные вопросы возникают еще и потому, что тот же 3. Фрейд, правда значительно позднее, выявил факты сочинения своими пациентами событий, которые якобы имели место в их прошлом и хорошо укладываются в психоаналитическую теорию, но на самом деле являлись чистым вымыслом. Природа подобных сочинений на тему своей жизни, которые самим пациентом воспри­нимаются натуралистически, как воспоминание о том, что с ними было на самом деле в прошлом, довольно прозрачна. Пациенты так долго работают с психоаналитиком, так проникаются психоаналити­ческими идеями, так хотят, чтобы все было в соответствии с тео­рией, что наконец обретают вожделенную реальность, а по сути, создают ее сами, не осознавая того.



Известны и такие случаи, кстати их немало, когда психоанали­тик просто внушает пациенту нужную ему реальность, например ком­плекс Эдипа или Электры. Конечно, сам он уверен, что всего лишь расчистил сознание пациента, помог ему вспомнить, что с пациентом было на самом деле в далеком детстве.

Хорошей иллюстрацией одного из таких случаев является исто­рия, рассказанная М. Зощенко в книге "Повесть о разуме". Те, кто читал ее, помнят, что М. Зощенко описывает там опыт психологичес­кой помощи, которую он оказывает самому себе. Опираясь на учение 3. Фрейда и одновременно критикуя его, М. Зощенко выстроил следующий сценарий (реконструкцию) своего заболевания. Когда ему было всего несколько месяцев от роду, мать кормила его грудью у раскрытого окна на даче. В это время началась гроза, и близко удари-


ла молния. Мать испугалась и уронила ребенка. В результате, считает М. Зощенко, у него сложились три отрицательных области пережи­ваний (3. Фрейд сказал бы — три невыносимых представления): на женщину (мать), на еду, на грозу. Еще два отрицательных пережи­вания в тот же младенческий период сформировались на воду, в кото­рой его купали, и протянутые руки (М. Зощенко предполагает, что в раннем детстве его могли напугать как руки нищего, нищие ему постоянно снились, так и руки врача, сделавшего ему без наркоза срочную болезненную операцию, и руки отца, возможно ласкавшие мать во время кормления ребенка). М. Зощенко полагает, что именно эти области отрицательных переживаний индуцировали соответству­ющие группы вытеснений. В свою очередь, эти вытеснения порожда­ют болезненные симптомы. Так, М. Зощенко всегда расстается с люби­мыми женщинами, разрывая с ними отношения под разными пред­логами; он перестает нормально есть, постепенно отказываясь от еды вообще; ему снятся страшные сны, сюжеты которых примерно тако­вы. М. Зощенко во сне пугают грязные, оборванные нищие с протяну­тыми к нему руками, ему снится, что какая-то рука пытается схва­тить его, когда он во сне бежит по синему полю, спасаясь от черной воды, нередки и такие сны: в комнату входят тигры с горящими глазами и страшными, багровыми пастями, их рев напоминает рас­каты грома [41].

Выстроив подобный сценарий, М. Зощенко смог не только объяс­нить себе причину своего неблагополучия и тяжелого психического состояния, но и постепенно преодолеть их; он выздоравливает. Все прекрасно, однако рассмотрим один момент. Чтобы сложилось невы­носимое представление, считает 3. Фрейд, необходимо одно важное условие: определенный комплекс переживаний должен сначала взаи­модействовать в сознании с другими комплексами. "Невыносимое представление, — пишет 3. Фрейд, — исключается и образует изо­лированную психическую группу вместе со всем, что с ним связано. Но первоначально оно должно быть представлено в сознании, входя в основной поток мыслей, иначе не возник бы конфликт, являющийся причиной такого исключения" [81, с. 71] (выделено нами. — В.Р.). Так вот, относительно каких мыслей или переживаний может воз­никнуть конфликт у ребенка, которому от роду несколько месяцев и который мыслить еще не умеет вообще? Не является ли вся история вытеснения, якобы восстановленная М. Зощенко, всего лишь поздней­шим его сочинением на тему его реальных проблем? Интересно, что сам М. Зощенко ставит и обсуждает этот вопрос. Он прекрасно по­нимает, что маленький ребенок не обладает сознанием взрослого че-


ловека. Поэтому строит следующее объяснение: у маленького ребен­ка травма закрепляется в тех формах, которые ему доступны (М. Зощенко считает, что это условные рефлексы и нервные связи, но по мере взросления эти формы символически переосмысляются, адаптируясь к новым возможностям сознания человека). И вот здесь в рассуждениях М. Зощенко есть слабое место: можно согласиться, что подобное переосмысление возможно, но, вероятно, не любое пере­осмысление допустимо. Посмотрим, как по М. Зощенко происходит подобное переосмысление.

"Итак, — пишет М. Зощенко, — несчастное происшествие най­дено.

Маленькое бездумное существо, знакомясь с окружающим миром, ошиблось, восприняв опасными те вещи, кои не были опасны.

Вода и рука стали предметами устрашения.

Грудь и вообще еда стали доставлять ребенку волнение, страх, иногда ужас.

Конфликт возник на пороге младенческой жизни.

Поразительное стечение обстоятельств увеличило этот конфликт, подтвердило правильность страхов. Чувствительная психика младен­ца доказала их условную состоятельность.

Вода. Рука. Грудь. Удар.

Тигр стал символом опасности.

Между силой раздражения и ответом возникла, казалось, непо­нятная пропасть. Тем более непонятная, что в самом ответе лежало противоречие — отказ и одновременно стремление, страх и любовь, бегство и защита.

Четыре весьма условных раздражителя стали сопровождать ре­бенка по шатким путям его жизни.

Они действовали на младенца с огромной, подавляющей силой, ибо нередко они действовали сообща, почти одновременно, тесно увязанные между собой условными временными связями.

Временное связи? Да, они были бы, возможно, временными, если б они возникли в примитивной психике собаки. Вероятно, они были бы разорваны и погасли, если б ум оставался неизменным. Но ум изменялся, росло сознание, и вместе с этим изменялись и перестраи­вались доказательства опасности. Взаимодействие было тесным — доказательства были также весьма условные.

Однако, казалось бы, эта рука могла быть пугалом только лишь в детском возрасте. Нет! Образное мышление возвысило эту руку до символа. Рука стала карающей рукой, воображаемой, символической. Этот символ был вровень умственному развитию человека...


Карающая рука наказывала за еду. Но грудь матери была едой только лишь в младенческом возрасте. В дальнейшем грудь матери стала олицетворять женщину, женское начало вообще.

Значит, и за образом женщины мне рисовалась карающая рука? Значит, в одинаковой мере я должен был страшиться женщины, избе­гать ее, ждать расплаты, наказания?

С трепетом я перелистал свои воспоминания. С трепетом вспом­нил мою юношескую жизнь. Мои первые шаги. Мои первые любов­ные встречи. Да, нет сомнения — я избегал женщины. Я избегал и одновременно стремился к ней. Я стремился к ней, чтоб бежать от нее, устрашенный ожидаемой расплатой" [41, с. 38 — 40].

Итак, протянутая рука обобщается до "кары", а грудь матери — до "женского начала вообще". Первое обобщение может сделать толь­ко хорошо мыслящий, образованный человек, второе — лишь тот, кто знаком с психоанализом.

Следовательно, на вопрос, не является ли история, рассказанная М. Зощенко, его позднейшим сочинением, мы склонны ответить утвердительно, так же как и предположить, что большинство психо­аналитических построений, например комплексы Эдипа, Электры, бес­сознательные сексуальные инстинкты, инстинкты смерти, являются подобными же сочинениями — "психоаналитическими мифами" на тему реальных жизненных проблем и неблагополучия человека. Однако заметим — реальных проблем и реального неблагополучия. Ведь М. Зощенко не выдумал ни свои тревожные сны, ни свои тя­желые переживания, и именно их он объясняет и осмысляет. Он верно вышел на одну правильную мысль, что главное — разорвать неправильные связи, переосмыслить случайные отношения, установ­ленные детским сознанием. "Разорвать эту неверную, условную, нело­гичную связь — вот в чем была задача.

Я разорвал эти связи. Разъединил подлинные беды от условных объектов устрашения. Придал этим объектам устрашения их истин­ное значение. И в этом и заключалось излечение. Отсутствие логики лечилось логикой.

Однако разорвать эти условные нервные связи не всегда было простым делом. Некоторые связи были необычайно сложны, запута­ны, противоречивы. Кое-что было столь абсурдным, даже комичным, что, казалось, не может иметь значения. Но тут всякий раз нужно было учитывать позицию младенца, нужно было видеть его глазами, мыслить его образами, страшиться его страхами.

Гром, вода и рука варьировались на разные лады. Нервные связи от этих предметов иной раз тянулись к другим объектам. Воображае-


мые опасности от этих объектов были иной раз смехотворны. И тем не менее, несмотря на смехотворность этих опасностей, страхи ужи­вались и действовали на протяжении всей жизни.

Карающая рука в равной мере относилась и к еде, и к женщине, и к работе. И ко всему моему поведению. Удар, выстрел, кровоизлия­ние в мозг — вот ожидаемая расплата. И сила ощущения здесь явно не соответствовала раздражению.

Я уже однажды рассказывал сон о том, как вода заполнила мою комнату, как она выступила из всех щелей пола и стала подниматься и для меня возникла угроза гибели. Даже и в этом нелепом сне надлежало увидеть страх младенца и последствия этого страха, его условную символику.

Я не считаю возможным перечислять здесь все, с чем я столкнул­ся. Эта книга не лечебник...

Однако в отношении условных связей необходимо сказать сле­дующее.

Разрывая эти условные нервные связи, я всякий раз поражался, недоумевал — как они могли существовать, как могли они дей­ствовать. Но они действовали, и в той степени, в какой это было губительно для существования. И тут всякий раз нужен был "разго­вор с собакой", чтобы уничтожить их.

Я разорвал и уничтожил эти условные связи, принесшие мне столь много бед.

И, разорвав условные связи, я освободился от заторможения, от того патологического заторможения, которое всякий раз возникало при встрече с "больными" предметами.

В основе этого заторможения лежал обыкновенный оборонный рефлекс.

Я не могу сказать, что этот рефлекс исчез полностью. Некоторые симптомы механического порядка остались. Но логика их полностью обезвредила — они перестали сопровождаться страхом. И в силу этого они стали постепенно угасать..." [Там же, с. 58—59]

Не позволяет ли все это предположить, что важно само перео­смысление, а не восстановление реального источника травматическо­го изменения? Важно не знание реальной ситуации, приведшей к пси­хической или соматической травме, а сочинение, конструирование лю­бой произвольной ситуации, подобной, сходной с той, которая могла бы быть на самом деле. Ну и, конечно, важно, чтобы пациент относил ее к себе. Здесь можно вспомнить и нашу реконструкцию. Перео­смысление, как мы отмечали, ведет к размонтированию контрреально­стей и исчезновению самого источника соматических изменений. Ос-


нование для подобного переосмысления, считал 3. Фрейд, дает зна­ние причин, знание реальной ситуации, вызвавшей травму. Мы же утверждаем другое: для переосмысления нет нужды восстанавливать реальную ситуацию, достаточно сочинить ситуацию, с одной стороны, "правдоподобную" для клиента, то есть такую, которую бы он мог отнести к себе, с другой — ситуацию, которая бы создавала условия для размонтирования контрреальностей. Именно подобную ситуацию и сочинил М. Зощенко, обладавший, как известно, прекрасными спо­собностями сочинителя. В какой-то мере всякий хороший психоана­литик, вероятно, обладает подобными способностями.

Такова наша гипотеза, полученная, в частности, на основе анали­зов материалов 3. Фрейда. Согласно этой гипотезе, психоаналитики и другие психологи-практики не должны были бы настаивать на знании причин и реальных ситуаций, вызвавших заболевания. Вряд ли они могут выйти на реальность, имевшую место на самом деле (такое возможно только в исключительных случаях). В норме они должны были бы говорить о правдоподобных, сходных ситуациях и реальностях, которые не столько выявлены в ходе биографического изучения пациента, сколько сконструированы самим психологом. Кста­ти, подобное конструирование, как правило, более эффективно, чем биографическое изучение, поскольку в последнем случае часто нет достаточных свидетельств и материала, зато конструирование более явно может учесть свойства контрреальностей, которые нужно раз­монтировать, но вопрос, каким образом подобную конструкцию или сочинение подавать пациенту.