МИФЫ И СКЛОННОСТИ ПСИХОЛОГОВ-ПРАКТИКОВ
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

МИФЫ И СКЛОННОСТИ ПСИХОЛОГОВ-ПРАКТИКОВ

психология


Отправить его в другом документе Tab для Yahoo книги - конечно, эссе, очерк Hits: 549


дтхзйе дплхнеофщ

Социально – психологическая помощь в кризисных состояниях как профилактика негативных зависимостей
ЭРИКСОН ОБ ИДЕНТИЧНОСТИ
Психофизиологические закономерности
БЕСЕДА ДЕВЯТАЯ. ВИДЕОТРЕНИНГ РЕФЛЕКСА СОСРЕДОТОЧЕНИЯ
Консультирование реальностью
Органические ощущения
Категория деятельности в психологии
Историчность восприятия
Восприятие формы
ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И СПОСОБНОСТИ
 

Мифы и склонности психологов-практиков

Один из выводов, который мы можем сделать, исходя из прове­денного анализа, состоит в том, что психология поставляет для своей практики различные "языки описания" ("языки означения"). То, что для психолога-исследователя, психолога-ученого выступает как психологическая теория, для практика должно рассматриваться как определенный язык описания. В этом плане, чем больше психологи­ческих теорий создает психологическая наука, тем большим арсена-


лом средств может располагать психолог-практик. Но на этом пути возникают мифы самого психолога.

Первый миф — это миф, что практика имеет дело с научным зна­нием и теорией, хотя на самом деле — прежде всего с языком описа­ния, с интерпретациями, и лишь затем — всего лишь с гипотетическим знанием. Второй миф, что человек "прозрачен", что его рано или по­здно целиком и полностью можно описать на основе исповедуемой исследователем (практиком) психологической теории. В свое время предельно откровенно об этой позиции заявил Уотсон. "Бихевио-рист, — писал он, — ни на одну минуту не может допустить, чтобы какая-нибудь из человеческих реакций не могла быть описана в этих терминах" (то есть с помощью теоретической схемы "стимул—реак­ция") [75, с. 36]. Третий миф, опирающийся на два предыдущих, что психолог, познав в своей науке устройство психики, ее законы, может управлять человеческим поведением, превратить его в средство своей деятельности. Впрочем, ради справедливости нужно заметить, что эти три мифа — "миф психологического знания", "миф прозрачности пси­хики" и "миф овладения (управления) психикой" разделяются и дек­ларируются прежде всего сторонниками естественнонаучного подхо­да в психологии (см. подробнее наши работы [66] [63]). Другие пси­хологи, ориентированные на гуманитарный подход, или отвергают эти мифы, или следуют им, не осознавая того. Но практически все психо­логи-практики имеют ряд склонностей, особенностей своей работы и мышления, которые в схеме двойного знания могут быть оценены или как проблемы, или как моменты, обусловливающие кризисные явле­ния в психологии. Рассмотрим эти склонности.



Психологи и исследователи и практики склонны натурализо­вать, объективировать свои теоретические и нетеоретические интер­претации и версии, не осуществляя необходимой критической про­работки этих процедур. Сама по себе объективация интерпретаций, как мы уже отмечали, необходима, только в этом случае психолог-практик или пациент могут выйти на новое видение, а также нащу­пать необходимые для улучшения здоровья действия. Но дело в том, что психологические знания, с одной стороны, частичны, а с другой — могут быть неадекватны. Частичны они в том отношении, что, описы­вая психику — образование достаточно сложное (на это указывает и совокупное психологическое знание и философские учения), пси­хологи в своих теориях схватывают лишь отдельные структуры и планы этого сложного образования. Говоря так, мы имеем в виду преж­де всего теории, которые широко используются в практике. Безуслов­но, существуют и достаточно сложные психологические теории, при-


ближающиеся к философским, например некоторые психологичес­кие теории личности. Но подобные теории редко используются в практике. Психологи предпочитают (склонны) в практических це­лях использовать упрощенные, частичные представления человека, например психоаналитические теории, учение Берна (трансакцион-ный анализ), представления когнитивной психологии и т. п. С подоб­ными упрощенными представлениями (упрощенными для автора, а не для их последователей) легко оперировать, то есть их легко по функции превращать в модели и знания. Но вопрос в том, являются ли они моделями? Здесь мы переходим к вопросу об адекватности этих теоретических представлений.

Как определить адекватность той или иной психологической те­ории или представления и чему? Наша позиция здесь следующая. Большинство психологических теорий описывают, моделируют опре­деленные частичные аспекты психики человека, причем не человека вообще, так сказать, человека универсального, а человека определен­ного типа. Например, теория Фрейда описывает конфликтный тип человека, поскольку 3. Фрейд утверждает, что всякий человек нахо­дится в конфликте с культурой, а его бессознательные сексуальные влечения конфликтуют с сознанием. И в реальной жизни вполне могут встречаться подобные случаи, например ребенок растет в криминаль­ной среде, у него конфликт с родителями, кроме того, у него начиная с подросткового возраста возникают сексуальные проблемы. Возмо­жен ли подобный ход событий в нашей культуре? Естественно, воз­можен, и в этом случае мы получаем "человека по Фрейду". Но ведь не менее часто встречаются "люди по Рождерсу", которые выросли в атмосфере заботы, любви и внимания, для которых эмпатия так же органична, как и для "людей по Фрейду" конфликты. Точно так же можно (Предположить, что в нашей культуре есть и другие типы лю­дей: "по Франклу", "по Маслоу", "по Берну", "по Гроффу" и т. д. Итак, один критерий адекватности — соответствие типа психоло­гической теории типу человека, для которого эта теория была фак­тически создана. Но есть по меньшей мере еще два критерия.

Второй критерий — это соответствие психологической теории той проблеме или психологическому нарушению, с которым к психо­логу пришел человек. Одно дело, если клиент хочет улучшить каче­ство своего общения, другое, если у него невротическое состояние, третье, если он решает кардинальные проблемы жизни и смерти. Бывают и случаи (один из них мы рассмотрели выше, это случай с Паракосом), когда у человека на самом деле нет никаких проблем и он совершенно здоров (впрочем, нередко до той поры, пока не пооб-


щался с психологом). Лично для автора очевидно, что все перечислен­ные случаи, а их на деле значительно больше, не могут разрешаться с помощью какой-нибудь одной, даже самой современной, психологи­ческой теории. Впрочем, здесь ситуация вполне аналогичная меди­цинской: ведь хирург не возьмется лечить инфекционное заболева­ние, а, скажем, невропатолог — заболевания внутренних органов. Пси­хологи же иногда берутся помогать во всех возможных случаях, переинтерпретируя проблемы клиента в благоприятном для их уче­ния направлении.

Третий критерий — соответствие психологической теории на­правленности и характеру эволюции личности человека. Вспомним рассмотренный выше катамнез одного случая шизофрении. В первом случае, отмечает СИ. Консторум, в 1936 году больная была нацеле­на на излечение, на здоровье, поэтому помощь врача оказалась эффек­тивной, его усилия, так сказать, складывались с усилиями пациентки и соответствовали, как пишет С. Консторум, "всей целевой установ­ке личности Ниночки, ее доминанте". Во втором случае, в 1947 году, напротив, все усилия Ниночки были направлены в противополож­ном направлении, чем Консторума: она хотела встретиться с матерью, а для этого нужно было попасть в мир иной, уйдя из этого. Эволюция личности Ниночки после смерти ее матери была такова, что требо­вала совершенно другого психотерапевтического подхода, которым С. Консторум, вероятно, не владел. Впрочем, он в то время и не пони­мал, что происходит. Представления об эволюции личности, вероятно, сходно, но не совпадает с понятием "зоны ближайшего развития", которое ввел Л.С. Выготский.

Итак, психологические теории и представления, используемые психологами-практиками, частичны, а также могут быть неадекватны­ми в указанных нами отношениях. А следовательно, они не могут в большинстве случаев рассматриваться как модели и знания. Скорее они представляют собой определенные схематизации психики, а схе­ма, в отличие от модели, хотя и позволяют действовать, но не дает никакой уверенности в адекватности и эффективности соответству­ющего действия. Некоторые ответственные психологи понимают это. "Так как механизм и сущность гипноза, — пишет Леон Шерток, — нам неизвестны, то, следовательно, врач-гипнотизер и сам не может быть полностью уверен в своих действиях, и не в праве что-либо гарантировать пациенту" [86, с. 46].

Выше мы рассмотрели еще одну негативную склонность психо­логов-практиков: придавать чрезвычайно большую роль осознанию ситуаций, приводящих к психическим нарушениям, слабо понимая




роль переосмысления. Как мы старались показать, осознание таких ситуаций — всего лишь одна из возможных реконструкций и ин­терпретаций; пожалуй, более важно, как эти ситуации представле­ны, позволяет ли их описание переосмыслить поведение и установ­ки клиента. Безусловно, важно, чтобы пациент и клиент отнесли эти описания к себе, рассмотрели их как описание собственной истории, жизни, событий. Однако последнее больше зависит от кон­цепции пациента (его представлений о своем неблагополучии и эффективности предложенной ему психологической помощи), от его желания поверить врачу, чем от реальных аргументов психолога и его попыток реально исследовать — прошлое и психику паци­ента. Вообще современный психолог-практик стремится быстрее выйти на знание и модель, понять, что с клиентом произошло. При этом он не осознает, что чаще всего его средства ограничены, что ему приходится работать со схемами и интерпретациями, что у клиента и пациента могут быть другие, весьма отличающиеся пред­ставления.

Здесь мы подходим еще к одной проблеме или склонности: отож­дествлять собственные представления психолога с представлени­ями пациента или клиента. Другой, более слабый вариант — не учи­тывать представления и концепцию пациента. Дело в том, что, как правило, пациенты плохо осознают свои концепции и ожидания, они редко действуют как Ниночка, которая прямо говорила своему вра­чу: "Я пришла к вам для того, чтобы обо всем забыть, а вы заставля­ете меня обо всем рассказывать" [44, с. 171]. Но отсутствие осозна­ния не означает отсутствия концепции у пациента, то есть его пред­ставлений о психологической помощи и соответствующих ожиданий. Если психотерапевт не отрефлексировал эти представления и ожи­дания, иногда впервые их сформулировав, он, очевидно, не может рас­считывать на успех, ведь концепция пациента может быть противопо­ложна теории, на основе которой действует психолог.

В качестве еще одной склонности, но, естественно, не у всех, мы бы указали на стремление культивировать болезнь, на склонность к патологии. В этом смысле весь психоанализ может быть рассмот­рен в этом ключе — как культивирование патологических наклон­ностей. Когда Паракос "вырастил" у своей клиентки конфликт и закрепил его на волне эмоциональных переживаний и стресса, разве он не продемонстрировал подобную склонность? Когда 3. Фрейд настаивает на мифе Эдипа, превращая его в фундаментальный за­кон психического развития человека, разве он не культивирует психическую патологию? Конечно, бывают случаи, когда необходимо


понять, что человеком движет страх, или что его поведение пред­ставляет собой садизм, или что его наклонности и желания про­тиворечат культурной норме. Но подобное осознание должно слу­жить целям критики, выхода из этих негативно оцениваемых состо­яний, преодоления их, а не целям культивирования, погружения в эти состояния, или утверждению их как естественных и неотъем­лемых состояний человека.

Случай с Паракосом указывает на еще одну склонность неко­торых психологов-практиков, а именно разрешать собственные про­блемы за счет своих пациентов: например, реализовать себя, полу­чая власть над пациентами, заимствовать у них энергию, манипули­ровать ими и т. д. Кстати, об энергии. Нередко именно создание того или иного энергетического фона, добавление пациенту энер­гии или, наоборот, поглощение ее, приводит к нужному эффекту. Но что это такое — психическая энергия? Суггестия, особая реаль­ность, в которую психолог погружает человека, передача ему реаль­ной психобиологической энергии или что еще? Или еще один интересный вопрос: является ли "техника энергетического воздей­ствия" специфически психологическим средством? Ведь передача и прием психической энергии происходит во многих случаях: в педагогике, артистической деятельности, в политике, в искусстве, наконец, нередко в простом общении.

Однако склонности имеют не только психологи-практики, но и их клиенты и пациенты. Например, многие пациенты любят лечить­ся, они культивируют свои проблемы и психические нарушения, поскольку видят в этом способ поднять свою значимость или по­лучить доступ к общению. Такой пациент вовсе не стремится стать совершенно здоровым, поскольку в этом случае он не сможет себя полностью реализовать. Конечно, большинство подобных пациентов не понимают, к чему на самом деле они стремятся, а психологи хотя часто и понимают, но предпочитают закрывать на этот факт глаза. Выше мы уже приводили реплику Томаса Саса в ответ на утверждение, что психотерапия должна быть честной: "Многие пациенты хотят как раз не честности, и задача терапевтов — пре­доставить им это" [85, с. 6]. Говоря в данном случае о нечестности, Томас Сас имел в виду склонность пациентов делать вид, что они нуждаются в психологической помощи, хотя, скорее, им нужно об­щение и "игра" в психологическую помощь. Здесь опять тот же вопрос: является ли участие психолога в судьбе его клиентов (об­суждение их проблем, общение с ними, передача им энергии и уверенности) специфически психологическим средством?


Склонность пациента и клиента — принимать объяснения пси­холога за знания и модели мы уже отмечали. В данном случае подобная установка вполне вписывается в ожидание пациента, со­ответствует его представлению о назначении и компетенции пси­холога.

В заключение этого раздела, чтобы почувствовать, с какими сложными проблемами сталкиваются психотерапевты, приведем одну иллюстрацию — проблему помощи и лечения суицидентов (само­убийц). Первый вопрос, который здесь возникает, следующий: имеет ли право психиатр вмешиваться в предсуицидальный процесс, то есть брать на себя лечение потенциального суицидента. Действи­тельно, с кем в данном случае имеет дело врач? Потенциальный суицидент — это человек, сознательно или бессознательно разры­вающий свои связи с людьми и культурой, человек, нередко ре­шивший мстить людям, не находящий себе места в этой жизни. Это личность, выработавшая пусть ложную, но индивидуальную трактов­ку жизни, в которой ему нет места. Наконец, это человек, решив­шийся на экзистенциальный шаг — самоубийство, принявший само­стоятельное решение в ситуации свободного выбора и волеизъяв­ления. В то же время общество и представляющий его врач рассматривают потенциального суицидента как больного, которого нужно лечить или которому необходимо помочь. Невольно возни­кает конфликт, противоречие, вызванные несовпадением позиций и видений потенциального суицидента и врача: первый разрывает все связи с людьми и жизнью, принимает свободное решение уйти из этого мира, а второй считает, что эти связи не разорваны, и пытается изменить решение потенциального суицидента, снять по­добное, не устраивающее общество решение с повестки дня, пере­вести заболевшего в область реальных жизненных проблем.



Возникает вопрос, имеют ли моральное право психиатр и его сотрудники (клиницисты) вмешиваться в ход предсуицидального процесса, стараться свернуть потенциального суицидента с избран­ного им пути? Постановка вопроса кажется странной — безусловно должны и даже обязаны это сделать! Однако спросим себя честно, всегда ли врач понимает, что происходит с суицидентом, в состоя­нии ли психиатр-суицидолог понять истинные причины и ход явления, в которое он собирается вмешиваться. Психиатрическое познание, считает А. Кемшински, очень проблематично. Иногда ка­жется, что мы уже находимся у источника загадки, а при следую­щей встрече вся концепция оказывается ошибочной. Трудно оце­нить и  лечебные  эффекты.   Психиатр  осужден на фрустрацию.


Что он сделал? Может ли он сказать, что узнал человека или действительно помог ему? Эта констатация не просто красивый жест, а признание действительного положения дел. Хотя психиатры лечат потенциальных суицидентов, они не знают природу само­убийств, не имеют более или менее удовлетворительной теории суицида. Было бы странно, если бы инженер взялся проектировать машину, не имея соответствующей научной теории и технических знаний, а психиатры в подобных случаях берутся вести больного. Правда, у них пока нет другого выхода.

Однако отсутствие удовлетворительной теории суицида только часть проблемы, другая — отсутствие развернутых представлений о процессе и механизмах реабилитации суицидентов. Предположим, что, затратив колоссальные усилия, врач сумел вывести человека из предсуицидального состояния, сумел убедить его, что жить стоит. Но разве он изменил личность больного, сообщил ему новые силы, на­учил жить и справляться с жизненными ситуациями, затруднения­ми и проблемами? Как правило, нет. Психиатр не знает, как это сделать, он и сам часто (как и всякий человек) лишь с трудом справ­ляется со своими собственными проблемами. Однако взявшись спа­сать жизнь другого человека, лечащий суицидолог принимает на себя серьезную нравственную ответственность: он должен не только удер­жать человека от падения в пропасть, но и научить его жить дальше, иначе человек рано или поздно в ней окажется (кстати, большой процент повторных суицидальных попыток подтверждает это). В свое время Жирадо писал, что легко помешать человеку умереть, но не­сомненно трудно помочь ему жить, что нужно сохранить адрес людей, которые спасают жизнь; они должны помочь в дальнейшем ее вы­держать.

Безусловно, это сильное требование, но ведь речь идет об ответ­ственности за жизнь человека. Постепенно становится понятным, что профессия суицидолога необычна (впрочем, как и многих других психиатров). Недостаточно быть просто добрым, внимательным, чест­ным, знающим, любить свое дело. Суицидолог должен превосходить потенциального суицидента пониманием жизни, а также представлять себе, как может пациент продолжать жить в невыносимых для себя условиях, помочь ему остаться человеком, когда для этого, кажется, закрыты все пути. В идеале суицидолог — это и исповедник, и чело­век, обнаруживший в контакте с больным понимание его проблем, более широко — определенную "родственность" души, человек, су­мевший помочь больному перекинуть мост от смерти к жизни. Здесь, естественно, возникает вопрос: разве это профессия, да и где можно


подготовить такого специалиста, какие нужно пройти университеты, какой накопить личный опыт? Понимая справедливость этого возра­жения, нужно тем не менее выдвинуть подобный идеал и стремиться к нему. Стремиться — значит знать не только психиатрию, но и под определенным углом психологию личности и конкретные разделы социальной психологии, освоить не только методы психиатрии, но и ряд психотехник (например, элементы дзэн, учение йоги, учение Криш-намурти и т. д.), постоянно размышлять над вопросами жизни и смерти, вникать в разные формы поведения людей, в различные культурные прототипы бытия.

Еще одна проблема возникает в ходе непосредственного лече­ния потенциальных суицидентов. Как ни парадоксально это звучит, потенциальный суицидент, устремляясь к смерти, одновременно изо всех сил тянется к жизни. Именно жажда жизни заставляет его толковать все события так, будто они неизбежно ведут к смерти. Подобная амбивалентность обусловлена стремлением личности со­хранить себя, свою устойчивость, достижения, самоценное существо­вание. Личность не идет на перемены, не изменяет свои ценности, упрямо следует в фарватере своей прошлой жизни. Сохраняя свое "Я", прежнее видение, осмысление и переживание, потенциальный суицидент выстраивает в своем сознании особую "пессимистичес­кую" (странную) реальность, оборонительный пояс толкований и объяснений всего происходящего с ним. Все факты, подтверждаю­щие его горькую судьбу или решение покончить с собой, он при­нимает с радостью и усиливает их до неопровержимости, зато другие факты, противоречащие выстроенной концепции, он переосмыслива­ет и выводит из игры. Его ум плетет сложнейшие умозаключения, укрепляющие пессимистическую реальность, а чувства придают ей жизненность и непосредственность. Поэтому любая попытка выве­сти потенциального суицидента из штопора самоубийства часто только усиливает его устремление. Психиатр оказывается перед сложной дилеммой, он должен изменить реальность и решения больного, но все его попытки зачастую лишь укрепляют их. Паци­ент как бы не слышит врача или слышит и видит лишь то, что ему хочется.



В этих ситуациях многие психиатры часто идут на штурм ре­альности суицидента, пытаясь сломать ее: они лечат больного силь­ными медикаментозными средствами, убеждают, что он должен по­думать и решительного отказаться от своих мрачных мыслей, дол­жен жить. Результаты подобных действий не замедлят сказаться. В одних случаях психиатр может сломать человека, переведя его в


полу животное, растительное состояние. Пациенту все становится без­различным, он тих и больше не думает о самоубийстве, потому что не думает вообще, потому что его личность или умерла, или вре­менно задавлена. В других случаях потенциальный суицидент пол­ностью теряет доверие к врачу, считая его некомпетентным или бездушным, неспособным понять мучающие пациента проблемы, войти в его положение. Следовательно, в подобных случаях психиатр или полностью закрывает себе путь к спасению своего пациента (случай не самый худший), или сам невольно превращается в своего рода убийцу (подавить душу человека грех не менее тяжкий, чем не помочь ему).

Итак, штурмовать в лоб реальности потенциального суицидента, как правило, бесполезно. Именно поэтому некоторые психиатры при­шли к мысли, что только сам больной может изменить свою реаль­ность, роль же психиатра — помочь ему в этом. Однако каким обра­зом это осуществить?

Прежде всего психиатр, очевидно, должен заслужить доверие сво­его подопечного. Для этого ему нужно хотя бы временно попытаться войти в реальность потенциального суицидента, принять ее как свою. Этическая сторона подобного "вчувствования", погружения в реаль­ность больного состоит в честном принятии его личности, проблем, переживаний, видения. На этой стадии терапии психиатр искренне пытается понять, почувствовать своего подопечного, не схематизиро­вать его, не подгонять под существующие концепции личности и ее патологии. Врач сохраняет открытыми все чувства и способности, чтобы принять в себя всю сложную, противоречивую, амбивалентную личность потенциального суицидента. Нетрудно предположить, что подобные погружения в реальность больного, стремление почувство­вать и удержать, не ограничивая и не схематизируя его личность, небезопасны, требуют от психиатра большого напряжения душевных сил, умения удерживаться от необратимых последствий. Нащупав контакт с пациентом, войдя к нему в доверие, став на время как бы таким же больным (сохраняя, однако, здоровым свое "Я"), психиатр вступает во вторую стадию лечения. Он пытается нащупать те "пора­женные" психические структуры и реальности потенциального суи­цидента, которые обусловили, предопределили его тяжелое психичес­кое состояние.

Понятно, какую сложную задачу должен решить лечащий пси­хиатр. Мало того, что он должен погрузиться, войти в реальность пациента, пройти те круги ада, в которые тот оказался ввергнут, психиатру каким-то образом необходимо воздействовать на своего


подопечного. По характеру подобное воздействие, безусловно, явля­ется этическим, ценностным: одно сознание против другого, реаль­ность больного против реальности психиатра. В данной ситуации психиатр не может отделаться только своими профессиональными навыками, больной требует всех его сил, может быть, даже высшего напряжения его сознания. Спасая жизнь своего пациента, психиатр прибегает к любым средствам, позволяющим изменить реальности суицидента: повлиять на его мировоззрение, изменить шкалу цен­ностей, повысить его жизненность, помочь преодолеть страх перед смертью, вдохнуть в него энергию и силы. Иногда это удается, иногда нет; больной оживает, но лишь потому, что находит опору в самом враче, без которого он тотчас же идет ко дну. Часто боль­ного удается вывести из штопора суицида, но жизненных сил и энергии у него не прибавляется, и в следующей сложной жизнен­ной ситуации человек снова оказывается у той же роковой черты. Вариантов здесь бесконечное число. Однако важно понять, что пси­хиатр не только должен стремиться вывести своего пациента из пред суицидального процесса, но и попытаться изменить его высшие реальности в направлении повышения его жизненности, а также стимулировать сознательное отношение пациента к своей будущей жизни и судьбе. Идеал — когда выздоравливающий желает пере­мен, становится на путь сознательной работы над собой, борьбы со своими пессимистическими реальностями за жизнь, радость, полно­ценное бытие.

"Основатель психоанализа, — пишет Л. Шерток, —первоначаль­но считал, что если, к примеру, в детстве у человека был травмировав­ший его психику конфликт, то стоит ему об этом вспомнить, узнать, что причина невроза именно в этом конфликте, то болезнь исчезнет. Но этого не происходит. Разум не помогает. Значит, надо обратиться к серд­цу. В результате исследований последних двух-трех десятилетий мы можем утверждать, что неврозы — не только и даже не столько след­ствие конфликтов на Эдиповом уровне, сколько результат дефицита чувств, прежде всего дефектов коммуникации между матерью и мла­денцем. Исходные причины неврозов, психозов и т. п. коренятся в недо­статках, имевших место в период формирования эмоциональной сфе­ры человека в младенческом возрасте. Именно поэтому я считаю, что огромное преимущество гипноза, несмотря на его недостатки, состоит в том, что он в силу самой своей природы основан на эмпатии, на сопере­живании , более того, гипноз — это и есть эмпатия. Этим, кстати, и ли­митируется способность многих людей к гипнозу — ведь дар к сопе­реживанию встречается не так уж часто" [86, с. 48].