РАССТРОЙСТВА МЫШЛЕНИЯ
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

Администрация
Механический Электроника
биологии
география
дом в саду
история
литература
маркетинг
математике
медицина
музыка
образование
психология Общественные науки логика психиатрия социология философия
разное
художественная культура
экономика




















































РАССТРОЙСТВА МЫШЛЕНИЯ

психиатрия


Отправить его в другом документе Tab для Yahoo книги - конечно, эссе, очерк Hits: 632


дтхзйе дплхнеофщ

ПОНЯТИЕ АНАЛИЗА
СОБСТВЕННОЕ Я И ДРУГОЙ
МЕТОДЫ ОБСЛЕДОВАНИЯ СИХИЧЕСКИ БОЛЬНЫХ
СОВРЕМЕННЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ В ПСИХИАТРИИ
Когнитивно-бихевиоральная психотерапия
ВОПРОСЫ ДИАГНОСТИКИ ПРИ ПСИХИЧЕСКИХ БОЛЕЗНЯХ
МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ПРИ ПСИХИЧЕСКИХ ЗАБОЛЕВАНИЯХ
Алкогольная зависимость (алкоголизм)
ПСИХИЧЕСКИЕ РАССТРОЙСТВА ПРИ СОМАТИЧЕСКИХ ЗАБОЛЕВАНИЯХ И ЭНДОКРИНОПАТИЯХ
ПСИХОПАТИИ
 

РАССТРОЙСТВА МЫШЛЕНИЯ

Мышление — обобщенное отражение человеком предметов и явлений в их закономерных связях и отноше­ниях. Основным элементом мышления является поня­тие — отражение в сознании человека наиболее общих и существенных свойств и качеств предметов и явлений в отличие от ощущений, восприятий и представлений, кото­рые отражают либо отдельные конкретные свойства пред­метов и явлений (ощущения), либо эти конкретные явления и предметы в целом (восприятия), либо воспроизведение образов, воспринятых в прошлом (представления). Напри­мер, -понятие “дом” отражает общие свойства самых раз­личных построек разной архитектуры, величины, стиля, месторасположения, содержит смысл “собственного жили­ща” и т. д.

Одной из самых главных особенностей понятий является то, что они базируются не только на собственном опыте человека, но и включают в себя опыт предыдущих поко­лений, закрепленный с помощью языка. Именно поэтому овладение языком способствует усвоению вс 838e44ci его багажа зна­ний, накопленных человечеством.

Мыслительные операции включают в себя анализ, синтез, сравнения и обобщения, абстракцию и кон­кретизацию с последующим переходом к образованию по­нятий.

Процесс ассоциации может нарушаться самым различ­ным образом в зависимости от характера болезни, ее стадии, типа течения и исхода.




1. Клинические проявления

1.1. Расстройства ассоциативного процесса

Ускорение мышления выражается в ускоренном течении ассоциативных процессов; мысли очень быстро сменяют друг друга, их так много, что больные, несмотря на очень бы­струю (“пулеметную”) речь, все-таки не успевают их вы­сказывать. Внешне такая речь больных может напоминать шизофазию (разорванную речь), однако если ее записать, например, на магнитофон, то потом можно найти в ней определенный смысл, чего нет при шизофазии.

Для патологически ускоренного течения ассоциативных процессов характерна также отвлекаемость: мышление больного становится поверхностным, склонным к момен­тальному переключению; все, что попадает в поле зрения такого больного, тут же привлекает его внимание, занимает его мысли, дает новое направление его идеям. Крайняя степень отвлекаемости выражается в “скачке идей” (fuga idearum), когда мысли больных, молниеносно сменяя друг друга, переключаются с одного предмета на другой так быстро, что уже трудно бывает уловить в них какой-нибудь общий смысл.

Может быть прерывистость ассоциаций (так называе­мые шперрунги; от нем. sperrung — загораживание, бар­рикадирование) .

Замедление мышления характеризуется бедностью ассо­циаций, замедленным течением ассоциативного процесса, заторможенностью его. Больные с такими явлениями жа­луются, что у. них “часами не бывает в голове никаких мыслей”, “ничего не приходит в голову”. На вопросы они обычно отвечают очень лаконично, односложно, иногда только словами “да” или “нет”, часто после очень долгой паузы, когда у спрашивающего уже может создаться впе­чатление, что больной не расслышал или не понял вопроса. Сами больные в таком состоянии говорить не начинают, ни к кому ни за чем не обращаются.

Патологическая обстоятельность мышления заклю­чается в чрезвычайной вязкости, тугоподвижности мысли­тельных процессов; больным очень трудно переключиться с одной темы на другую, они застревают на самых незна­чительных деталях, им все кажется важным, нужным — каждая мелочь, каждый штрих; они не могут выделить главного, основного, существенного.


Патологическая обстоятельность мышления характери­зуется очень малой продуктивностью, подчас же вообще непонятно, что больной хотел сказать, какой смысл имела его длинная витиеватая речь (лабиринтное мышление).

Персеверация мышления (лат. perseveratio — настойчи­вость, упорство) — патологическое застревание, задержка на одних и тех же представлениях, что клинически выра­жается в повторении (иногда очень длительном) одних и тех же фраз или слов. Чаще всего такие больные могут правильно ответить только на первый вопрос врача, а затем уже однообразно повторяют тот же ответ или части его.

Больного, страдающего тяжелой формой церебрального атеросклероза, спрашивают, где он лечится. Больной отвечает: “В больнице имени Со­ловьева”. — “Сколько времени вы здесь?” — “Больница Соловьева”. — “Ваша специальность до болезни?” — “Больница Соловьева”. — “Чем вы сегодня занимались?” — “Больница Соловьева”.

Вербигерация (от лат. verbum — слово + gero — веду, совершаю) — речевая стереотипия — бессмысленное, не­редко ритмическое повторение одних и тех же слов, реже — фраз или их обрывков.

Паралогичное мышление характеризуется отсутствием в мышлении логической связи; выводы, которые делает боль­ной в таких случаях, не только не закономерны, но часто совершенно нелепы: “Я заболел шизофренией, потому что в детстве мало ел манной каши” или “Я хочу спать, а потому научите меня, пожалуйста, музыке”.

Резонерство — склонность к пустым рассуждениям, ког­да, как говорят, “очень много слов и мало мыслей”. Такое мышление характеризуется бесплодностью, отсутствием конкретности, целенаправленности: “Вы видите, как это важно, мне бы хотелось сказать и отметить, что это очень важно, важность значительная, это надо отметить, вы же не будете думать, что это не важно”.

Разорванность мышления выражается в отсутствии свя­зи между отдельными мыслями или даже отдельными сло­вами. Речь такого больного может быть совершенно непо­нятной, лишенной всякого смысла, и поэтому ее нередко называют словесной окрошкой, словесным салатом.

Паралогичное мышление, резонерство и разорванность мышления наиболее характерны для шизофрении.

Бессвязность мышления (инкогерентносвд>, инкоге'рен-тное мышление; лат. in — частица отрицания + coheerentia — сцепление, связь) характеризуется полной хаотичностью, бессмысленностью мышления, речь состоит


из набора отдельных слов, никак между собой не связанных: “Чудо-чудо... жили-были ... ах, как холодно ... день, пень, лень ... до свидания ...”. Инкогерентность внешне может напоминать то, что носит название разорванного мышления, но главное отличие состоит в том, что разорванное мыш­ление возникает на фоне ясного сознания; инкогеренция же всегда является следствием помрачения сознания (обыч­но по типу аментивного синдрома, аменции).

Символическое мышление. Символика свойственна и нормальному мышлению тогда, когда она отражает обще­принятые идеи, взгляды, связана с той или иной реальностью (например, символика гербов, математических знаков, на­конец, рисунков в виде сердца, пронзенного стрелой).

При патологическом символизме (свойственном главным образом больным шизофренией) эта патология мышления сугубо индивидуальна и непонятна окружающим. Эта сим­волика может касаться как отдельных слов, понятий, так и всего строя мышления в целом. Больной может воспри­нимать символически и речь окружающих.

Больной при беседе с врачом, пишущим его историю болезни, отвечал довольно адекватно до тех пор, пока врач не попросил его объяснить смысл поговорки “Куй железо, пока горячо”. Больной, спокойно до того сидящий, вдруг вскочил и кинулся к окну. На вопрос, почему он так поступил, ответил: “Вы же сами сказали: "Куй железо" ... значит, "беги, пока не поздно"”.

Больные с символическим мышлением могут придавать особый смысл самым обыденным вещам (“желтый цвет обо­ев — значит, здесь живут ненадежные, склонные к изменам люди”; слова “хороший аппетит” говорят о том, что этот человек “сживет со света всех ему неугодных”.

При выраженных изменениях мышления речь больных может состоять из одних им понятных символов, в том числе и неологизмов (употребление новых, ни на что не похожих словообразований; больной при выражении удо­вольствия говорит “блюм-блям”, а при недовольстве чем-то — “пури-прури”).

Наглядным примером символического мышления могут быть рисунки, стихи и вообще любое творчество больных. Метерлинк — очень талантливый человек, к сожалению, страдавший шизофренией, вывел в своей широко известной пьесе-сказке образ Синей птицы, ставшей затем для всех людей символом недосягаемого, призрачного счастья.



1.2. Сверхценные идеи

Патология мышления может выражаться в таком фено­мене, как сверхценные идеи — гиперквантивален-тные идеи (от лат. hyper — над, сверх + лат, quantum — сколько + valenti — сила) — мысли, возникающие в связи с какими-то действительными фактами или событиями, но приобретающие для человека особую значимость, опреде­ляющие все его поведение. Характеризуются большой эмо­циональной насыщенностью, выраженным эмоциональным подкреплением. Например, человек, действительно пишу­щий стихи и, может быть, удостоившийся за это когда-то похвалы, начинает думать, что он необыкновенный, чрез­вычайно талантливый, гениальный поэт, и вести себя со­ответствующим образом. Непризнание же его окружающими он расценивает как происки недоброжелателей, зависть, непонимание и в этом своем убеждении уже не считается ни с какими реальными фактами.

Такие сверхценные идеи собственной исключительности могут возникать и по поводу других чрезвычайно переоце­ниваемых способностей: музыкальных, вокальных, писа­тельских. Может переоцениваться и собственная склонность к научной деятельности, изобретательству, реформаторству. Возможны сверхценные идеи физического недостатка, не­доброжелательного отношения, сутяжничества.

Человек, имеющий небольшой косметический недоста­ток, например слегка оттопыренные уши, считает, что это — трагедия всей его жизни, что окружающие к нему из-за этого плохо относятся, что все его неудачи связаны только с этим “уродством”. Или человека кто-то действительно обидел, и он после этого ни о чем другом уже не может думать, все его помыслы, все его внимание направлены только на это, он уже и в самых безобидных действиях видит только одно — желание ущемить его интересы, вновь задеть его. То же может касаться и сутяжничества (кверу-лянства — от лат. querulus — жалующийся) — склонности к бесконечным жалобам, рассылаемым во всевозможные инстанции, причем число этих инстанций все возрастает, так как в конечном итоге каждая инстанция (например, газета, суд и т. д.), куда вначале жаловался такой сутяга, не признавшая его “правоты”, сама становится объектом очередной жалобы.

Сверхценные идеи особенно характерны для психопати­ческих личностей.


1.3. Бредовые идеи

Наиболее качественно выраженным расстройством мыш­ления является бред.

Бредовые идеи (бред) — неправильные умозак­лючения, ошибочные суждения, ложная убежденноств, не соответствующие действительности. От обычных человече­ских заблуждений бред отличается следующим: 1) он всегда возникает на болезненной основе, это всегда симптом бо­лезни; 2) человек полностью убежден в достоверности своих ошибочных идей; 3) бред не поддается никакой коррекции, никакому разубеждению со стороны; 4) бредовые убеждения имеют для больного чрезвычайную значимость, так или иначе они влияют на его поведение, определяют его по­ступки. Просто заблуждающийся человек при настойчивом разубеждении может отказаться от своих заблуждений. Ни­какими фактическими доказательствами бредового больного разубедить не удастся.

По клиническому содержанию (по теме бреда) все бре­довые идеи с известной долей схематизма можно разделить на три большие группы: 1) бредовые идеи преследования; 2) бредовые идеи величия; 3) бредовые идеи самоуничиже­ния (депрессивный бред).

1.3.1. Бредовые идеи преследования

Бред отношения заключается в патологическом убеж­дении человека, что все имеет к нему отношение: окружа­ющие смеются над ним, перемигиваются по его адресу, он вызывает их насмешливое или даже брезгливое к себе от­ношение. Такие больные перестают посещать общественные места, пользоваться общественным транспортом, ходить в театр или на лекции, так как убеждены, что стоит им только появиться, как все тут же замечают их, насмешливо улыбаются, как-то подозрительно смотрят, плохо говорят о них. Разновидностью бреда отношения является бред особого смысла (особого значения). При этом самым обычным ве­щам больные придают особое значение, видят в них особый для себя смысл.

Больная, увидев на столе журнал с фотографией тигра в клетке, убежденно заявляет: “Все понятно. Специально положили эту картинку, чтоб подсказать, что скоро переправят меня в тюрьму”. Другой больной, увидев на одной из студенток желтую кофточку, со злобой стал кричать преподавателю: “Л, я знаю, вы нарочно привели ее сюда, чтоб всем студентам стало известно о моей импотенции, вы же знаете, что желтый цвет об этом сигнализирует”.

Сенситивный (от лат. sensibilis — чувствительный) бред отношения формируется на основе таких особенностей лич­ности, как застенчивость, впечатлительность, ранимость, мнительность.

Бред отравления заключается в болезненной убежден­ности человека в том, что его хотят отравить, поэтому он отказывается от еды (“постоянно яд в пищу подсыпают”), не принимает лекарств (“под видом лечения отравить хо­тят”), не покупает расфасованных продуктов (“я же знаю, что мне дадут бутылку с отравленным молоком”),

Бред воздействия может иметь много различных вари­антов: больной убежден, что на него на расстоянии воздей­ствуют гипнозом, электричеством, атомной энергией, влияя таким образом на его мышление, поступки, вызывая у него сексуальное возбуждение.

Больной сообщает: “Существует преступная группа, которая с помощью особых аппаратов постоянно держит меня под лазерными лучами. Они воруют мои мысли, жгут мои внутренности, создают мне плохое настро­ение”.

Бред преследования в собственном смысле означает па­тологическую убежденность в том, что “преследователи” находятся в непосредственном окружении больного, ходят за ним по улице, подстерегают его под окнами дома, под видом больных проникают вслед за ним в клинику: “Я постоянно чувствую за собой слежку, за мной по пятам идут какие-то подозрительные личности в кепках, куда ни пойду, всюду они меня подстерегают, убить хотят”.

Бред материального ущерба характеризуется ложной убежденностью в том, что окружающие постоянно обворо­вывают больного, крадут его вещи и деньги, носят его одежду, получают за него его зарплату или пенсию, портят его имущество, морят его голодом: “Вот так и сплю в шапке и валенках, только сними — тут же украдут, уже очки украли, все книги растащили, даже кофейник унесли”. Бред материального ущерба наиболее типичен для психозов стар­ческого возраста.

Бред порчи, бред околдования. У больного человека по­является убежденность в том, что он стал жертвой колдов­ства, “его испортили заговором”, “дали выпить какого-то зелья и он теперь стал совсем немощным”, “от него осталась одна только тень”, его “сглазили дурные глаза”. Такой бред


не следует смешивать с суевериями, коща подобные идеи носят характер простого заблуждения и не являются след­ствием болезни.

Бред обвинения состоит в болезненном убеждении, что окружающие обвиняют человека в какие-то неблаговидных поступках, считают вором, насильником, клеветником, а он “никак не может доказать свою невиновность”, ему “все равно не верят”, а иногда даже и специально “подстраивают факты”. Так, больная по целым дням не встает с постели, поскольку убеждена, что даже при отлучках в туалет ей “подсунут в постель чужую вещь и всем уже будет доказано, что она — воровка”. Или больной без конца обращается к окружающим со словами: “Я никогда не писал анонимок, умоляю вас, поверьте мне, я никогда не был пасквилянтом, ну почему мне никто не верит!” Этот бред наиболее типичен для пресенильных психозов.

Бред ревности — больной или больная немотивированно ревнуют жену или мужа, без всякого повода убеждены в супружеской неверности, они в самых невинных вещах видят “неоспоримые доказательства” своей правоты.

Больной сообщает: “Жена каждое утро выходит на балкон, чтобы полить цветы, а на самом деле сигнализирует этим любовнику, когда меня не будет дома”. Или: “Коврик у дверей сдвинут в сторону, ясно, что без меня здесь бьи кто-то чужой, ведь и я, и жена очень аккуратны”.

Бред ревности может встречаться при различных забо­леваниях, в частности при алкоголизме.

1.3.2. Бредовые идеи величия

Бред изобретательства выражается в том, что больной убежден, что он сделал выдающееся открытие, изобрел вечный двигатель, открыл причину рака, нашел средство для максимального продления человеческой жизни, изобрел “эликсир вечной молодости”, “средство для усовершенство­вания человеческой породы”. Близок к этому бреду и бред реформаторства, когда больной убежден, что “открыл идею преобразования мира” и совершит “гениальную реформу”.

Бред высокого происхождения заключается в убежден­ности больного, что он сын всемирно известного писателя, кинозвезды, “последний отпрыск дома Романовых” и т. д., а “те, кто считается сейчас родителями, всего лишь воспи­татели”, “подставные лица”, “родители в условном смысле”.

Бред богатства заключается в убежденности больного,


что он “владелец несметных сокровищ”, “обладает всеми золотыми запасами на земле”, “ему ничего не стоит подарить каждому студенту по золотой шубе”, у него “дом в миллион комнат”.

Любовный, эротический (сексуальный) бред заключается в том, что больной или больная твердо убеждены в нео­быкновенно сильной любви к ним какого-то человека, воз­можно, даже и незнакомого, который “безумно любит на расстоянии”. Такие больные настойчиво добиваются встречи с “возлюбленным” или “любимой”, буквально преследуют их, все поведение окружающих и особенно “предмета люб­ви”, по их мнению, подтверждает правильность их мысли: “Он делает вид, что мы незнакомы, потому что оберегает меня от нападок своей нелюбимой жены”, “Она специально надела красное платье, чтобы показать, как сильна ее лю­бовь ко мне”, “Он специально женился, чтобы не бросить тень на мою репутацию”.

Нелепый бред величия (грандиозных размеров) — так называемый мегаломанический (от греч. megas — большой) (“все дети на земле родились от него”, “все книги, какие в мире есть, написал я, но только под разными именами”, “я один могу сразу съесть десять быков”) характерен для прогрессивного паралича.

1.3.3. Бредовые идеи самоуничижения (депрессивный бред)

Бред самоуничижения, самообвинения, виновности, греховности — весьма близкие по клиническому содер­жанию патологические идеи о своих мнимых ошибках, несуществующих грехах, несовершенных преступлениях (“в жизни не сделано ничего хорошего”, “я никуда не годный человек”, “вся моя жизнь — сплошная цепь оши­бок и преступлений”). Такие больные очень часто убеж­дены, что своими ошибками и поступками они погубили не только свою жизнь, но и жизнь своих близких, что они “всем в тягость”, “объедают окружающих”, “не имеют никакого права даже на кусок черствого хлеба”. Для них характерно также ожидание наказания, убежденность в его необходимости или неизбежности (“я — чудовище, не понимаю как меня земля держит”, “нет такой кары, ко­торая бы соответствовала моим проступкам”). Подобные бредовые идеи особенно характерны для больных с пре-сенильными психозами.


Ипохондрический бред выражается в ошибочных умо­заключениях по поводу состояния собственного организма, болезненной убежденности в наличии заболевания (рак, сифилис, СПИД, “воспаление всех внутренностей”, нару­шение обмена веществ), поражения всего организма или отдельных частей тела (“кровь сгустилась, в сердце какие-то тяжи и пробки, скоро уже придет полный конец”, “весь мочевой пузырь поражен, моча даже не идет”). Иногда больные утверждают, что они уже не существуют, у них нет желудка, нет кишечника (“доктор, как я могу есть, когда у меня уже нет желудка, да и кишечник весь сгнил”, “сердце перестало работать, печень исчезла”, “почки на­сквозь прогнили”). Такая разновидность ипохондрического бреда носит название бреда отрицания или ни-гилистического бреда (от лат. nihily — ничего).

Реже такое бредовое отрицание касается не собственного организма, а внешнего мира: “все погибло”, “солнце погас­ло”, “земля провалилась”, “мир куда-то исчез” (подобный бред так и называется — бред гибели мира).

У одного и того же больного может быть либо одна бредовая идея, либо сразу несколько (например, одновре­менно существование бреда величия и преследования). Кро­ме того, один вид бредовых идей может переходить в другой (так называемая трансформация бреда).

Больная, прежде спокойная и жизнерадостная, с 18-летнего возраста стала все более замкнутой, избегала общественных мест, уединялась, пла­кала. Через некоторое время “под строгим секретом” сообщила матери, что стоит ей где-нибудь появиться, как все тут же обращают внимание на нее, смеются над ней, считают ее дурочкой. Через некоторое время начала отказываться от еды, говорила, что ее хотят отравить, чтобы она “не мозолила всем глаза своим дурацким видом”. С трудом удавалось ее накормить, часто, уже взяв пищу в рот, тайком старалась ее выплюнуть. Активно лечилась и в течение нескольких лет была практически здоровой, работала. В возрасте 45—46 лет обнаруживала большую тревогу по поводу своего здоровья, сообщала мужу, что “внутри у нее что-то переворачива­ется”, “от подъема тяжести связки оборвались”. Все чаще и чаще обра­щалась к врачам различных специальностей, просила “проверить ее ор­ганизм”, не верила, когда ее находили здоровой. Все более утверждалась в мнении, что у нее тяжелая, неизлечимая болезнь, а врачи “просто не понимают или не хотят расстраивать”. Становилась все более подавленной, ничем не могла заниматься, почти все время лежала в постели (“конец уже виден”, “жить осталось несколько дней”, “живу только одним сердцем, а все остальное уже плохо работает”). С течением времени все более отчетливо выявлялся бред отрицания: “Все органы отвалились, желудок высох, совсем не работает, мочевой пузырь истлел, все нервы атрофиро­вались, кишечник прирос к позвоночнику”. Упорно отказывалась от еды: “Желудка нет, стула уже два месяца не было, печени нет, пища сразу поступает в мышцы, они уже тоже гниют”.


1.3.4.    Индуцированное бредовое расстройство

Индуцированный бред заключается в том, что близкий больному человек начинает разделять его бредовые идеи. Такое “прививание” болезненных взглядов бывает обычно при следующих условиях: 1) тесное совместное проживание, постоянный контакт с душевнобольным; 2) заболевший всег­да пользовался большим авторитетом, безграничным дове­рием и сильной привязанностью, был умнее и образованнее того, кто стал в конце концов разделять его бредовые идеи; наличие у индуцируемого таких особенностей, как внуша­емость, ограниченность, а в ряде случаев даже дебильность; 3) медленное развитие и некоторое правдоподобие бредовых идей у “индуктора”.

По своему содержанию индуцированный бред может быть любого содержания (любовный, величия и т. д.), но чаще всего это бред преследования.

Индуцированный бред встречается нечасто и обычно не­прочен, он быстро и бесследно исчезает при разъединении с больным человеком.

Изредка индуцированный· бред возникает не у одного, а у нескольких человек. Этот факт был одной из причин широко распространенных (особенно в средние века) так называемых психических эпидемий.

Индуцированный бред называют также подражательным помешательством, или помешательством из подражания (В. И. Яковенко).

1.3.5.    Конформный бред

Конформный бред — одинаковые по содержанию бредо­вые идеи, возникающие у двух близких между собой пси­хически больных (например, матери и дочери).

Независимо от клинического содержания все бредовые идеи делятся на две основные разновидности: первичный бред и бред чувственный (образный).

1.3.6.    Особенности формирования бредовых идей

Первичный бред. Этот бред возникает вследствие нару­шения логического познания, патологической интерпрета-


ции действительности, при этом чувственное познание прак­тически не нарушается.

При построении первичного бреда, основанного на субъ­ективной логике, больной опирается на реальные факты и события, но трактует их очень избирательно: берется только то, что подкрепляет и способствует дальнейшему развитию бреда, в то время как все контрфакты игнорируются и отбрасываются.

Первичный бред (называемый также интерпретатив-ным, или систематизированным) очень стоек и является системой последовательных построений, все более расши­ряющейся, усложняющейся и детализирующейся.

Примером первичного бреда может быть бред реформа­торства, любовный, изобретательства и т. д.

Больная 42 лет, журналистка. Несколько лет назад брала интервью в одной семье и обратила внимание на то, что ребенок не похож ни на одного из родителей. С этого времени стала много думать о наследствен­ности, читала соответствующую литературу. Постепенно пришла к мысли, что и она не очень похожа на своих родителей. Начала “усиленно зани­маться генеалогией в целом и своей собственной в частности”, “находила очень много интересных фактов”, размышляла над ними. Однажды, про­читав о том, что во время расстрела семьи Романовых одна из дочерей якобы спаслась (хотя все остальные данные говорили, что погибли все), стала верить именно этой версии. Вновь “перерыла гору книг и статей”, постоянно думала об этом путем сопоставления разных фактов пришла к убеждению, что она — наследница этой великой княжны. Приводила многие “доказательства” этого, не слушала никаких разубеждений.

Как следует из приведенной иллюстрации, для больных с первичным бредом характерно то, что они довольно долго сохраняют внешне правильное поведение и трудоспособность и какое-то время этот бред не сопровождается другими психическими расстройствами.

Первичный бред может касаться и прошлого больного (так называемая бредовая ретроспекция). Например, боль­ной, давно похоронивший любимую жену, постепенно “пу­тем постоянного сопоставления разных фактов и анали­зируя их” пришел к выводу, что жена была ему неверна, “развратничала и изменяла с моим же другом”. Сформи­ровавшийся бред ревности был у больного очень стоек и имел яркую тенденцию к прогрессированию за счет “припоминания и сопоставления” все новых фактов “не­верности” жены.


Чувственный (образный) бред. Этот бред возникает при нарушении преимущественно чувственного познания. В его структуре превалируют яркие образные представления в виде воображения, различных фантазий, вымыслов, грез.

В отличие от первичного бреда, который какое-то время может быть единственным психопатологическим образова­нием, чувственный бред сразу же возникает в сопровожде­нии ряда иных расстройств в виде галлюцинаций, страха, тревоги, психомоторного возбуждения и т. д.



Чувственный образный бред чаще всего (также в отличие от длительно, хронически существующего первичного бреда) возникает остро, как какой-то этап развития болезни, что, однако, не исключает возможности его протрагированного варианта (А. В. Снежневский). Чувственный бред обычно нестоек, фабула его изменчива, но в то же время яркая, образная. Нередки такие симптомы (помимо очень типич­ных эмоциональных нарушений, главным образом в виде тревожного напряжения, страхов или, наоборот, экстаза, восторга), как бредовое восприятие, бредовая ориентиров­ка, симптом инсценировки, симптом ложного узнавания, симптом положительного и отрицательного двойника.

Эти расстройства, часто сопутствующие друг другу или перемежающиеся, заключаются в том, что все окружающее имеет для больного какой-то особый, чаще угрожающий или даже зловещий смысл (хотя иногда это может быть и что-то приятное): больной не в больнице, а в тюрьме, театре, в какой-то другой стране; люди вокруг специально для больного что-то разыгрывают, представляют, “инсце­нируют”; больной “узнает” во враче подругу своей матери, в одной из студенток — когда-то отвергнувшую его девушку и т. д. Чужие люди “подстраиваются” под родных и близких, например незнакомый больному человек воспринимается как “принявший облик” его деда (симптом положительного двойника), а родные и близкие кажутся чужими, но под­страивающимися под родных и знакомых, например при­шедшую на свидание мать больной воспринимает как чужую женщину, лишь загримированную под мать (симптом от­рицательного двойника). Чувственный бред имеет различ­ное по своей клинической фабуле содержание (бред пре­следования, бред особого смысла, особого значения, бред величия). Одним из проявлений чувственного бреда может быть фантастический бред.

Больная 19 лет, студентка. Заболела остро, психотическое состояние развилось в течение недели. Была растерянной, подавленной, тревожно


озиралась по сторонам, имела двойную ориентировку: она в больнице и в то же время в театре, где идет представление. Говорила, что она стала “центром мировых событий”, от нее зависит “все на свете”, “звезды могут изменить свое расположение”, “все из-за нее могут погибнуть”. Временами вскакивала с кровати, принимала горделивую позу и восклицала: “Я — центр мирового кино”, “Я — Аэлита 2-я”. Затем снова становилась тре­вожной и беспокойной, высказывала идеи отрицательного величия: “Я убийца всей цивилизации”, “Все мне намекают, что я убийца мировой цивилизации”.

Близок к фантастическому бреду и экспансивный бред — еще одна разновидность чувственного бреда, это “как бы бесконечное фантазирование вслух” (А. В. Снсжневский).

Больной 34 лет, техник, высказывает идеи величия фантастического, экспансивного характера. Входит и садится с горделивым видом, настроение повышенное. Сообщает, что он сын “великого изобретателя” и сам “вели­чайший из людей”. Его мать — одна из самых известных в мире женщин. Он обладатель несметных богатств, которые “и сосчитать трудно”, у него “масса домов и вилл в различных городах и странах”, он “разведчик самого отдаленного космоса”, его мозг “может перестроить вселенную”. Приходящим к нему для курации студентам каждый раз сообщал какие-то новые подробности своего величия; что он “главный резидент всех разве­док”, “без участия его мысли не будет прогресса”, он “обладатель бесчис­ленного числа наград” и т. д.

1.3. Основные бредовые синдромы

Паранойяльный синдром. Этот синдром характеризуется постепенным формированием систематизированного бреда, особенно на первых порах эмоционально насыщенного и до какой-то степени правдоподобного, лишенного явных неле­постей. При этом бреде не бывает галлюцинаций (ни ис­тинных, ни псевдогаллюцинаций). В ряде случаев рассмат­риваемый вид бреда может формироваться на основе сверх­ценной идеи. По содержанию это чаще всего бред изобретательства, ревности, физического недостатка, лю­бовный, сутяжный. Как правило, он очень стоек.

Переводчик, долгие годы специализировавшийся в области технических переводов, с течением времени пришел к убеждению, что все это “ерунда”, что “техника не будет совершенной до тех пор, пока не будет совершенной человеческая порода”, и стал разрабатывать научную основу этого усовер­шенствования. Занимался этим несколько лет, настойчиво посещал ученых медиков и биологов, предлагая им “претворить его открытия в жизнь”. Всюду ходил с толстой папкой, полной справок, вырезок из газет и журналов, главным образом популярных. Предлагал создать такой науч­но-исследовательский институт, “где бы все сотрудники вели эксперименты на себе” и “путем перекрестного скрещивания добивались получения на­илучшего потомства”. Признаков слабоумия не обнаруживал, с собесед­никами был вежлив и корректен, но никаким разубеждениям не поддавался и был непоколебимо убежден в своей правоте. Несогласие же с ним (в том


числе и крупных ученых) объяснял тем, что “все это слишком ново” и “не всем дано смотреть далеко вперед”, а в дальнейшем и тем, что “завистники ему мешают”).

Галлюцинаторно-параноидный синдром. Этот синдром включает в себя бредовые идеи и галлюцинации. Одной из разновидностей этого синдрома является синдром Кандин-ского-Клерамбо (синдром психического автоматизма). Это галлюцинаторно-параноидный синдром, состоящий из псев­догаллюцинаций, бредовых идей воздействия (психического, физического, гипнотического — разновидность бреда пре­следования) и явлений психического автоматизма. Послед­ние выражаются в чувстве неестественности, отчужденно­сти, “сделанности” собственных движений, поступков, соб­ственного мышления: “Я сам себе не принадлежу”, “Я как автомат, управляемый со стороны”, “Эта группа бандитов отнимает лучами мои собственные мысли, а вместо них вкладывает в голову какую-то белиберду”, “Вы думаете, это моя улыбка? Нет, мне ее сделали, а мне совсем и не весело”, “Моими ногами управляют, я совсем не собирался идти в ту сторону”.

Все симптомы, составляющие синдром Кандинского— Клерамбо, тесно между собой связаны; псевдогаллюцинации сопровождаются чувством сделанности, т. е. связаны с бре­дом воздействия, с ним же связаны и явления психического автоматизма, а также такие входящие в состав синдрома нарушения, как “чувство овладения” (больным “овладели”, он “не принадлежит себе”) и так называемый синдром внутренней открытости. Последний, обычно очень тягостный для больных, заключается в убеждении, что все помыслы человека, в том числе и самые интимные, сейчас же ста­новятся известны всем окружающим. Нередки и такие сим­птомы, как “эхо мыслей”, “громкое звучание мыслей” (как только человек о чем-либо подумает, тут же слышит зву­чание этих мыслей и уверен, что все окружающие это обязательно слышат).

Больной сообщает, что вот уже несколько лет он находится под по­стоянным воздействием каких-то аппаратов, направляющих на него “лучи атомной энергии”. Полагает, что это воздействие исходит от каких-то ученых, ставящих эксперимент. “Они выбрали меня, потому что у меня всегда было богатырское здоровье”. “Экспериментаторы отнимают его мыс­ли”, “показывают ему какие-то образцы”, которые он видит внутри головы, в голове же “звучит голос — тоже их работа”. Внезапно во время беседы больной начинает гримасничать, кривить рот, подергивать щекой. На вопрос, зачем он это делает, отвечает: “Это вовсе не я, это они лучами жгут, направляют их на разные органы и ткани”. “Вот вначале подейст-


вовали на musculus orbilaris oris, а вот уже и лицевой нерв прожгли”. (Больной по специальности врач и до заболевания был хирургом, затем преподавателем анатомии.) Жаловался также, что “эти ученые изуверы”, воздействуют и на его внутренние органы — “прижигают гениталии”, “мочу задерживают”, “на проводящую систему сердца воздействуют”, “в голове жар вызывают”.

Выделяют две разновидности синдрома Кандинского— Клерамбо: 1) с преобладанием псевдогаллюцинаторных рас­стройств (превалирование патологии образных чувственных представлений), 2) с преобладанием бреда воздействия (пре­валирование патологии сферы мышления).

Синдром Кандинского—Клерамбо наиболее характерен для шизофрении, хотя может иметь психогенную или эк-зогенно-органическую природу. В таких случаях он чаще всего фрагментарен, менее стоек, синдромально незавершен.

Парафренный (парафренический) синдром. Этот синд­ром состоит из систематизированного бреда преследования и величия (обычно фантастического характера), а также явлений психического автоматизма и псевдогаллюцинаций. Нередко сочетается с повышенным настроением.

Больная, много лет высказывающая бредовые идеи физического воз­действия (существует специальная организация, которая какими-то сверх­мощными аппаратами воздействует на нее, на ее психику, отдает ей мысленные приказы, жжет ее тело), стала говорить, что у нее с “этой организацией установилась двусторонняя связь”. Заявляла, что она теперь тоже может воздействовать на окружающих, “передавать им свои мысли, сплошь такие гениальные”. Уверяла, что “этими передачами” способствует мировому прогрессу, влияет на ход истории, помогает творить художникам и композиторам, что ее мысли приводят в действие “особые секретные аппараты, трансформирующие солнечную энергию”. Настроение припод­нятое, благодушна, хотя иногда, главным образом при виде родственников, становится злобной.

Синдром Котара. Этот синдром чаще всего состоит из сочетания тяжелой депрессии и бреда отрицания [см. 2.3.3 (ипохондрический бред) ]. Однако в состав этого синдрома могут входить и такие бредовые идеи, как бред гибели мира, бред мучительного бессмертия и бред отрицательного величия (бред злого могущества). Бред мучительного бес­смертия заключается в убежденности, что больной никогда не умрет, вечно будет жить и вечно мучиться. Бред отри­цательного величия, или злого могущества, характеризуется стойкой убежденностью, что уже само существование боль­ного приносит всем окружающим, а то и всему миру, ог­ромный вред, непоправимый ущерб. Например, больной упорно отказывается от еды, ибо “я и так уже объел весь


мир, скоро все люди с голоду погибнут”; другая больная уверяет, что ее дыхание “зловонное и мерзкое” и может погубить на земле все живое.

Больная 60 лет, очень депрессивная, упорно отказывается от еды, объясняя это тем, что “пищеварительного тракта уже нет”, “он полностью сгнил”, “пища может попасть только в легкие”, “мышцы тоже все высохли”. “На веки вечные останусь таким живым трупом”, “буду только мучиться”, “постоянно думаю, как было бы справедливо, если бы я умерла, да ведь смерть меня не возьмет”. Умоляет врачей помочь ей в этом, договориться, чтобы “сожгли в атомном реакторе, может быть, хотя бы эта сила меня убьет, а то ведь так и буду вечно гнить заживо”.

Синдром дисморфомании — дисморфофобии. Этот син­дром характеризуется обычно триадой (М. В. Коркина), со­стоящий: 1) из идей физического недостатка (“ноги такие уродливые”, “нос, как у Буратино”, “уши, как лопухи” и т. д.); 2) бреда отношения (“все смотрят и смеются”, “кому приятно смотреть на урода”, “люди на улице пальцем по­казывают”); 3) пониженного настроения, иногда вплоть до тяжелой депрессии с мыслями о самоубийстве.

Сама идея физического недостатка чаще всего является бредом паранойяльного типа (когда мысли об уродстве ка­саются совершенно правильной части лица или тела), ре­же — сверхценной идеей (в этом случае небольшой дефект, например несколько искривленные ноги, воспринимается как “потрясающее уродство”, “позор”). Больным с идеями физического недостатка чрезвычайно свойственно стремле­ние к “исправлению”, “коррекции” тем или иным путем своего мнимого или резко переоцениваемого физического недостатка. Особенно активно они посещают хирургов, до­биваясь непоказанной им косметической операции.

Значительно реже мысли о том или ином физическом дефекте носят характер навязчивых образований. Поэтому более правомерно в большинстве наблюдений говорить не о дисморфофобии (от греч. dys — приставка, означающая расстройство + morphe — форма) — навязчивом страхе по поводу неправильной формы той или иной части тела (хотя такие наблюдения тоже имеются), а о дисморфомании (от греч. mania — безумие, страсть, влечение).

Больной 20 лет твердо убежден, что у него “ужасно уродливый нос”, имея в виду маленькую горбинку. Убежден, что стоит ему где-нибудь появиться, как все тотчас начинают его разглядывать и смеяться над ним. Поэтому выходит из дома только в темноте, да и то старается ходить по темным безлюдным улицам. Если же возникает крайняя необходимость выйти днем, то заклеивает нос пластырем или вызывает сильный его отек, сажая на область переносицы пчел. В таком виде чувствует себя более


спокойно и может даже появляться в общественных местах: “Хотя нос и раздулся, зато все видят, что это просто отек от укуса пчелы, а уродства не видно”. Очень подавлен, плачет, думает о самоубийстве. Многократно обращался к хирургам-косметологам с просьбой “убрать это безобразие”, “освободить от уродства”. В действительности же, по определению косме­тологов, у больного очень правильное красивое лицо, в том числе и нос).

Бредовые синдромы не являются чем-то постоянным и неизменным, одна их форма может переходить в другую. Так, в частности, паранойяльный синдром может сменяться синдромом Кандинского—Клерамбо, а тот в свою очередь парафренным, что нередко и бывает при параноидной ши­зофрении.

Школьник 16 лет, до этого живой и общительный, стал все чаще уединяться, избегая прежде всего общественных мест. Нередко, особенно если полагал, что за ним никто не наблюдает, рассматривал свое лицо в зеркале. Часто плакал. Рассказывал близким, что его подавленное состояние связано с “ужасным уродством нижней челюсти”, “непомерно большой и широкой”. Упрашивал хирургов сделать ему косметическую операцию, никак не реагировал на их заверения, что челюсть у него самая обычная, что абсолютно никаких дефектов в ее строении нет. Через несколько лет “стал замечать, что между ним и окружающими существует какая-то мысленная связь”, что у него “особая работа мозга”, “способность к передаче мыслей на расстоянии”. Уверял, что эта передача “может осуществляться непосредственно через череп” либо “через сетчатку в мозг, так экономнее”. Это “воздействие извне” способно не только передавать мысли, но и оказывать различные другие действия, например вызывать покраснение глаз, их “просветление”, слезотечение и т. д. Кроме того, этой “передачей” можно “наводить прямо в голову различные зрительные образы”, “видно в голове, как в туманном зеркале”. О челюсти к этому времени почти не вспоминал и бредовых идей отношения в это время также не высказывал (трансформация паранойяльного синдрома в синдром Кандинского—Кле­рамбо). Спустя еще несколько лет можно было наблюдать трансформацию и синдрома Кандинского—Клерамбо: он постепенно сменился парафренным синдромом. В этот период больной уверял, что “мысленную связь он установил и с другими планетами, слышит голоса и звуки с других планет, из других миров”. Требовал связать его с учеными-физиками, так как он “открыл величайший закон”, “такого еще никогда ни с кем не было”, он обладает “особым магнетизмом”, “может выработать систему улучшения жизни во всей Вселенной” (фантастический бред величия).

1.4. Навязчивые состояния

Навязчивые состояния (обсессии) — это такого рода переживания, когда у человека помимо его воли возникают (“навязываются”) какие-то мысли, страхи, влечения, со­мнения, действия. Несмотря на критическое отношение к подобным явлениям, избавиться от них человек не может. Навязчивые состояния (навязчивости) не обязательно сим­птом болезни, они могут встречаться и у здоровых людей.


Навязчивые мысли (навязчивые идеи) заключаются в появлении совершенно ненужных мыслей (умственная жвачка, мысли-паразиты), например, о том, почему у че­ловека две ноги, а у лошади четыре, почему у людей носы разной формы, что было бы, если бы солнце взошло на западе, а не на востоке. Понимая всю нелепость таких мыслей, относясь к ним с полной критикой, человек тем не менее избавиться от них не в силах.

Навязчивый счет заключается в непреодолимом стрем­лении считать все, что попадается на пути: окна в домах, перекладины в заборе, пуговицы на пальто соседа, шаги на том или ином расстоянии. Подобные навязчивости могут также выражаться и в стремлении к более сложным дей­ствиям, например в сложении цифр, составляющих номер того или иного телефона, в умножении отдельных цифр номеров машин, в подсчитывании общего числа всех букв на странице книги.

Навязчивые сомнения, сопровождаемые обычно непри­ятным, тягостным чувством, выражаются в постоянных со­мнениях по поводу того, правильно ли человек сделал то или иное дело, закончил ли его. Так, врач, выписавший больному рецепт, потом бесконечно сомневается, не сделал ли он ошибки в дозе; машинистка много раз перечитывает напечатанный текст и, не находя ошибки, тем не менее вновь испытывает сомнения; преподаватель литературы по­стоянно сомневается, правильно ли он назвал ученикам имена литературных героев, не стал ли он из-за ошибки посмешищем всего класса. Наиболее частый вид данного рода навязчивости — мучительные сомнения: выключил ли человек перед уходом газ, погасил ли свет, запер ли дверь. Нередко страдающий такими навязчивыми сомне­ниями по нескольку раз возвращается домой, чтобы про­верить, допустим, закрыл ли он дверь, но стоит ему отой­ти, как он вновь начинает беспокоиться, завершил ли он это действие, не забыл ли повернуть ключ, вынуть его из замка.

Навязчивые воспоминания характеризуются непроиз­вольным появлением ярких воспоминаний обычно чего-то очень для человека неприятного, того, что он хотел бы забыть: например, навязчиво вспоминается какой-то тя­гостный для больного разговор, все детали смешного по­ложения, в которое он когда-то попал, обстановка экза­мена, на котором он с позором провалился, где ему было так стыдно.


Навязчивые страхи — фобии (от греч. phobos — страх). Очень мучительны переживания страха, вызываемого самы­ми различными предметами и явлениями: боязнь высоты, ши­роких площадей или, наоборот, узких улиц, страх совершить что-то неприличное, преступное или недозволенное (напри­мер, страх убить своего единственного, горячо любимого ре­бенка, страх не удержать в общественном месте кишечные газы, страх громко кричать в обстановке торжественной ти­шины, во время концерта), страх быть пораженным молнией, утонуть, попасть под машину, страх перед подземными пере­ходами, перед спуском по эскалатору метро, страх покраснеть в общественном месте, особенно во время щекотливого разго­вора, когда все могут подумать, что у больного “не совсем чистая совесть”, страх загрязнения, страх перед острыми, ко­лющими и режущими предметами. Особую группу составляют нозофобии — навязчивые страхи заболеть тем или иным за­болеванием (кардиофобия, сифилофобия, канцерофобия) или даже умереть от этой болезни либо от каких-то других причин (страх смерти — танатофобия; от греч. thanatos —т £мерть). Нередко встречаются фобофобии: человек, тяжело пережи­вавший приступ навязчивого страха, потом испытывает уже страх самого страха (нового приступа).

Возникновение навязчивых страхов обычно сопровожда­ется появлением выраженной вегетативной реакции в виде резкого побледнения или покраснения, потливости, сердце­биения, учащенного дыхания. Характерно, что обычно впол­не критическое отношение к своему состоянию, понимание несостоятельности, необоснованности навязчивых страхов в момент приступа последних исчезает, и тогда человек дей­ствительно уверен, что “немедленно умрет от инфаркта”, “скончается от кровоизлияния в мозг”, “погибнет от зара­жения крови”.

Навязчивые влечения (навязчивые желания) выражают­ся в появлении неприятных для человека желаний (плюнуть в затылок впереди сидящего человека, дернуть за нос встреч­ного, выскочить из машины на самой большой скорости), всю нелепость и болезненность которых человек понимает. Особенность подобных влечений в том, что они обычно не переходят в действие, но для человека очень неприятны и мучительны.


Очень мучительны для больных и контрастные навяз­чивости, выражающиеся в хульных, кощунственных на­вязчивых мыслях, чувствах и страхах, оскорбляющих мо­рально-этическую, нравственную сущность человека. У под­ростка, очень любящего свою мать, навязчиво возникают мысли и представления о ее физической нечистоплотности и возможном развратном поведении, хотя он твердо знает, что этого нет; у очень верующего человека появляются страхи, что он во время богослужения “сделает какую-ни­будь непристойность”; у матери при виде острых предметов возникают навязчивые представления, как она втыкает их в горло своего единственного ребенка и т. д.

Подобно навязчивым желаниям, влечениям и т. д., контрастные навязчивости также никогда не реализуются.

Навязчивые действия характеризуются непроизвольным выполнением движений, чаще всего совершаемых автома­тически: человек во время разговора крутит в руках кусок бумаги, ломает спички, чертит карандашом фигуры, на­кручивает на палец прядь волос, без всякого смысла пере­ставляет предметы на столе, во время чтения грызет ногти, дергает себя за ухо. Сюда же относятся и такие действия и движения, как шмыгание носом, прищелкивание пальца­ми, покусывание губ, постоянное одергивание пиджака, непроизвольное потирание рук и др. В отличие от массы других навязчивостей эти движения и действия совершаются автоматически, выполнение их не сопровождается никакими неприятными чувствами, их просто не замечают. Более того, человек усилием воли может их задержать, помня о них, может их не совершать, но стоит ему чем-то отвлечься, как он снова начинает непроизвольно крутить в руках карандаш, перебирать лежащие перед ним на столе пред­меты.

Ритуалы (от лат. ritualis — обрядовый) — навязчивые действия и движения, совершаемые больными в качестве необходимого обряда при наличии у них фобий или мучи­тельных сомнений. Эти ритуальные движения или действия (подчас очень сложные и длительные) выполняются боль­ными для защиты от ожидаемого несчастья или успокоения при навязчивых сомнениях. Например, больная с навязчи­вым страхом загрязнения так часто моет руки, что в день расходует по куску мыла. Во время каждого мытья она намыливает руки не менее десяти раз, считая при этом вслух; если же почему-либо собьется со счета или ее от­влекут, то она тут же должна это число намыливаний


утроить, затем вновь и вновь утроить и т. д. Больной с навязчивым страхом пожара время от времени поворачи­вается трижды вокруг своей оси, испытывая после этого на Какой-то период успокоение. Девочка с навязчивым страхом подавиться перед каждым приемом пищи ставит тарелку себе на голову. Женщина, склонная к навязчивым сомне­ниям, закрыла ли она входную дверь, обязательно подергает за ручку 12 раз, напевая про себя один и тот же мотив.

Больная 40 лет обратилась с жалобами на наличие разнообразных навязчивых явлений. Впервые стала испытывать навязчивый страх с 13 лет, когда, выходя из кинозала, почувствовала острый позыв на мочеис­пускание. С этого дня возник страх не удержать мочу в общественном месте, особенно при большом скоплении людей. В остальном чувствовала себя здоровой, успешно окончила школу, поступила на работу. В 19-летнем возрасте (на фоне переутомления и длительного недосыпания) возник мучительный страх сойти с ума (этому способствовал рассказ подруги о заболевании ее дяди), а несколько позднее присоединился страх заболеть ранним склерозом и гипертонической болезнью и умереть от этого. С тру­дом работала, плохо спала ночью, читала массу медицинской литературы. Лечилась, состояние улучшилось, однако после разрыва с женихом вновь с еще большей силой стали беспокоить навязчивые страхи и особенно сильно — страх заболеть ранним склерозом и гипертонической болезнью и умереть от этого. Очень ярко представляла себе сцену своей смерти и похорон.

Больная понимала нелепость своих страхов, но избавиться от них не могла. Некоторое успокоение чувствовала после совершения следующих ритуальных действий: снимала с себя одежду и, покрутив каждую вещь 3 раза, бросала ее на пол, но так, чтобы одна вещь лежала не менее чем на метровом расстоянии от другой, “а еще лучше, чтоб чулок летел в один конец комнаты, кофточка — в другой, а туфли — на балкон”. Состояние особенно ухудшилось после присоединения навязчивого страха перед острыми и режущими предметами, который постепенно стал “самым главным, самым ужасным”, в то время как прежние фобии уже почти не беспокоили. Кроме того, возникли очень мучительные навязчивые влечения выколоть себе глаза, затянуться полотенцем, разрезать кожу щеки.

В отличие от бреда навязчивости могут быть и у здоровых людей (многим хорошо известна навязчивость какого-то мотива, какой-то мелодии).

Способствуют возникновению навязчивостей у здоровых людей недосыпание, переутомление, астенизация.

1.5. Сравнительно-возрастные особенности бредовых идей и навязчивых состояний

У детей в связи с неразвитостью второй сигнальной системы бредовые идеи возникают очень редко. Им более свойственно патологическое фантазирование, отличающееся от обычной детской склонности к фантазиям определенной


нелепостью, несвязанностью с конкретной реальной обста­новкой.

Бред у детей может возникнуть на фоне помраченного сознания, преимущественно делириозного, и связан тема­тически с яркими иллюзиями и галлюцинациями, нестоек, фрагментарен, обычно исчезает с прояснением сознания.

Для детей младшего подросткового возраста характерен бред чужих родителей (Г. Е. Сухарева), когда собственные родители воспринимаются как чужие люди, не любящие ребенка, тяготящиеся им, а настоящие родители либо не­известно где, либо реальные высокопоставленные лица.

У подростков может быть уже вполне сформированная бредовая система, например, бред физического недостатка, бред отношения (см. синдром дисморфомании).

В целом, притом что ряд бредовых идей, например бред преследования, может быть в любом возрасте, существует определенная возрастная предпочтительность, где влияние возрастного фактора выражено весьма значительно.

Кроме подросткового возраста, бред физического недо­статка характерен и для юношеского периода (нередко под­ростковый и юношеский возраст в целом определяют как адолесцентный).

Для среднего возраста жизни человека предпочтителен бред ревности, любовный бред, бред преследования в струк­туре синдрома Кандинского — Клерамбо.

В пресенильном возрасте гораздо легче, чем в ином, возникают бред самообвинения, обвинения, нигилистиче­ский бред, бред мучительного бессмертия, бред гибели мира, бред отрицательного величия или злого могущества (в со­ставе синдрома Котара).

Для сенильного возраста характерен бред материального ущерба.

Навязчивые состояния у детей ранее всего проявляются в двигательной сфере в виде сосания большого пальца (в течение первого года жизни это явление нормальное), раз­ного рода тиков, онихофагии (от греч. onychos — ноготь) — навязчивого стремления грызть ногти (обычно после 5 лет), трихотилломании (от греч. trichos — волос) — навязчивого стремления выдергивать волосы (подчас вплоть до образо­вания значительных плешин) с возможным последователь­ным их заглатыванием.

В раннем детском возрасте нередко возникают страхи, особенно темноты и одиночества, в более старшем возра­сте — страх заражения какой-либо болезнью, пожара, тех


или иных животных или насекомых, страх потерять роди­телей. Такого рода страхи нередко возникают после напу­гавшего ребенка реального события, страшных рассказов, просмотра фильма с соответствующим сюжетом. Навязчивые мысли (идеаторные навязчивости) возникают обычно только с подросткового возраста.