ПРЕОДОЛЕНИЕ КРИЗИСНЫХ ЯВЛЕНИЙ В ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКЕ
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

Администрация
Механический Электроника
биологии
география
дом в саду
история
литература
маркетинг
математике
медицина
музыка
образование
психология Общественные науки логика психиатрия социология философия
разное
художественная культура
экономика


ПРЕОДОЛЕНИЕ КРИЗИСНЫХ ЯВЛЕНИЙ В ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКЕ

психология


Отправить его в другом документе Tab для Yahoo книги - конечно, эссе, очерк Hits: 487


дтхзйе дплхнеофщ

ЗАПАДНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
ЧЕЛОВЕК ПЕРЕД ВЫБОРОМ: МАНИПУЛЯЦИЯ ИЛИ АКТУАЛИЗАЦИЯ
Психолог в психиатрической клинике
Социально-психологические трансформации роли матери в контексте современной украинской гендерной политики
К ВОПРОСУ О ДИНАМИКЕ ДЕТСКОГО ХАРАКТЕРА
Динамическое направление в психотерапии
БЕСЕДА ПЕРВАЯ. РЕФЛЕКС СОСРЕДОТОЧЕНИЯ – ОСНОВА ВНИМАНИЯ Рефлекс сосредоточения
КОГНИТИВНЫЙ БАЛАНС. КОГНИТИВНЫЙ ДИССОНАНС.
ПСИХИЧЕСКАЯ ДЕПРИВАЦИЯ И ЕЕ ВЛИЯНИЕ НА РАЗВИТИЕ ДЕТЕЙ В ПЕРВЫЕ ГОДЫ ЖИЗНИ
ЗАЩИТНЫЕ ЭФФЕКТЫ АДАПТАЦИИ К ФИЗИЧЕСКИМ НАГРУЗКАМ. «ЦЕНА» АДАПТАЦИИ
 

Преодоление кризисных явлений в психологической науке

Ценностное самоопределение психолога. Ответчса вопрос, како­вы пути и способы преодоления кризиса в современной психологии, в свою очередь, предполагает решение еще трех проблем: что собой представляет человек (не вообще, а с позиций психолога), в чем смьйл и особенности психологического подхода к человеку и, наконец, ка­ковы особенности и характер психологической науки и практики? В 1920-х годах Л.С. Выготский считал, что человек может быть пе­ределан (переплавлен) исходя из естественнонаучны^ знанцй о его природе. Многие и сейчас думают так же, только они избегают выра­жений, от которых веет идеологией тех лет, предпочитая говорить об управлении человеческим поведением, р власти психологического знания, формировании умственных и других споеайвостей. Но суть от этого не меняется: в рамках естественнонаучной в^щдигмы и кар­тины мира человек действительно уверен, что может дапучить власть над объектом и другим человеком (как объектом) формировать его в нужном направлении, например к заданным состоянии, управлять его поведением.

Одновременно с этим в настоящее время, как мы уже говорили, сформировалась другая, противоположная точка зрения, отрицающая целесообразность естественнонаучного взгляда на человека и связан­ных с ним установок практического воздействия (управления, власти, знания, формирования и др.).




Но если человека невозможно формировать, немыслимо им мани­пулировать (управлять), нельзя, как писал Л.С. Выготский, стре­миться создать "научную теорию, которая привела бы к подчинению и овладению психикой, к искусственному управлению поведением", то спрашивается, что же тогда позволено делать в отношении че­ловека? Оказывается, можно ему помочь (причем нередко, только если он сам этого хочет), на него повлиять, не рассчитывая, что мы можем точно определить эффект своего влияния, а лишь приблизи­тельно знать, действуем ли мы в нужном направлении. Р. Эмерсон писад: "Есть лишь одна честь — честь оказать помощь, есть лишь одна сила — сила прийти на помощь". Можно, наконец, понять другого человека для того; чтобы ему помочь или на него повлиять, но не меньше для того, чтобы знать, как действовать самому (в отношении себя или другого). Как правило, во всех этих случаях предполагается не только наша деятельность в отношении другого человека, но, по сути, и его встречная активность, отношение, кото­рое мы должны серьезно учесть. Могу помочь человеку, если он сам стремится себе помочь и принимает в какой-то мере меня; могу повлиять, если человек открыт для моего влияния, помогает влиять; могу понять другого, если я его принимаю, то есть он идет ко мне навстречу, а я его встречаю и пропускаю. Марина Цветаева считала, что от понимания до принимания не один шаг, а никакого: понять и есть принять, никакого другого понимания нет, всякое другое понимание — непонимание. Однако понятно, что помочь другому человеку может и священник, и друг, и врач. Как помо­гает, влияет, понимает именно психолог? Друг помогает просто как человек, как друг, священник как человек, верящий и служащий Богу и людям, следующий учению Христа и Церкви, врач как специалист-практик (мастер), знающий организм человека (то есть стоящий на почве знания, причем естественнонаучного). Психолог тоже стоит на почве знания, только другого, не медицинского (био­логического), а психологического, он исходит из знания психики и действует поэтому рационально и осознанно.

Таким образом, мы можем предположить, что психолог помогает как знающий. Знающий не вообще, а этого данного человека, его пси­хику, его индивидуальную историю и поведение. Здесь ключевые сло­ва — знающий и индивид. Именно выделение в Новое время инди­видуальности человека через "осмотр", "дисциплину" (тогда как в основе античной культуры лежало отношение "меры", а средневеко­вой — "опрос-дознание"), как показывает Фуко, приводит к форми­рованию и гуманитарных наук, и психологии. При этом сразу нужно


подчеркнуть, что психологическое и психотехническое знание — это лишь в исключительных случаях естественнонаучное знание (хотя сегодня такое знание и превалирует), в норме это должно быть зна­ние гуманитарное, техническое и символическое. Все здесь нуждает­ся в пояснении. Почему именно знание и только ли знание?

На этот счет сегодня имеются два противоположных мнения. Одно из них таково: если речь идет о психологии, то есть науке и практи­ке, а не просто искусстве (мастерстве) практического воздействия (помощи, влиянии, понимании) — это именно знание и ничто другое. Знание как остановленное бытие, как представление о том, что объек­тивно существует, относительно чего возможно согласие многих, то есть общезначимость. В психологической науке это знание создается, а в психопрактике на его основе строится практическое воздействие и встречная активность того, на кого воздействуют.

Согласно другому мнению, в психологии существует принципи­ально две дополнительные сферы: познание, где и получается соб­ственно знание, и сфера "жизнеобнаружения", опирающаяся на сим­волические описания действительности и непосредственное обще­ние психолога с тем человеком, к которому психолог обращается. В отличие от знания, символическое описание не останавливает бытие, а помогает впервые его обрести, обнаружить, в этом смысле как бы сливается собственно с бытием. В отличие от знания, как представле­ния о том, что существует объективно и общезначимо, символическое описание есть лишь способ прохода к чему-то другому, индивидуаль­ному, в этом смысле не общезначимому. Для пояснения сказанного приведем два примера. Использование психологами (Фрейд, Юнг, Берн и др.) мифологических и более широко-художественных представ­лений  — это типичный пример жизнеобнаружения и символичес­ких описаний. Почему психологи прибегают к таким описаниям? Хотя бы потому, что у искусства действительно есть познавательная функ­ция и порой кажется, что оно познает человека в целом. Например, современные писатели, сами того не замечая, невольно стали стихий­ными социологами и психологами: их произведения по сути скру­пулезные анализы взаимоотношений, условий жизни, ценностных ус­тановок, психики и тому подобных феноменов. Многих писателей уже не волнуют лирические переживания героев, описания природы. Писатель видит действительность как объективное поле рациональ­ных сил и законов. Человек, конечно, продолжает его интересовать, но не всякий, а социологизированный и психологизированный. Напри­мер, в повести С. Есина "Имитатор" для психолога бездна материала, герой — виртуоз рефлексии, такое ощущение, что читаешь Выготско-


го двадцать третьего века. Но ведь что любопытно: возможно, сам Есин не читал ни одного исследования по психологии. Он каким-то образом все-таки усвоил психологический взгляд на человека, на об­щество. И не просто усвоил. Как художник он гениально ее применя­ет, обогащает, насыщает жизнью, обнаруживает в ней такие возможно­сти, грани и пласты, которые самим психологам и не снились. Это поразительно и требует объяснения.

Назначение литературы — художественно воссоздавать жизнь в широком смысле слова, дать читателю (вообще человеку) язык, на котором он мог бы говорить о жизни, облегчить ему видение жизни, помочь выработать отношение к ней. Однако одновременно литерату­ра не только "рассказывает" о жизни, но и сама является особой самостоятельной жизнью, она погружает человека в миры, эстетизиро-ванные й организованные по законам искусства и языка, в реально­сти, где человек страдает и наслаждается, думает и созерцает, но все­гда живет полноценно, полнокровно.

Цель науки иная: она порождает знания, модели действительно­сти, то есть создает частичное и специализированное, приспособлен­ное для практических нужд (например, технических) представление о жизни. Наука расчленяет, разбирает, упрощает бытие жизни, она сильна прежде всего анализом, синтезы ей удаются реже, а главное — любой научный синтез по отношению к живой жизни подобен мерт­вому телу, составленному из частей, на которые побрызгали мертвой водой, но еще не брызгали живой.

Психолог апеллирует к мифологическим и художественным пред­ставлениям вовсе не для образности и метафор, он вместе с челове­ком, к которому обращается, вызывает к жизни, обнаруживает опре­деленное событие, реальность. В отличие от знания, символическое описание позволяет человеку не полагать вне себя объект и затем овладевать им (действовать в отношении него), а прежде всего изме­ниться самому, войти в некоторое состояние, оказаться в некотором событии, как правило, вовсе не в том, которое указано смыслом симво­лического описания. Может быть, понятнее последний момент станет из следующего примера. Речь идет о характере гуманитарного зна­ния, созданного М. Бахтиным, работавшим на стыке философии, пси­хологии, эстетики и литературоведения. Его научные труды, которые мы анализируем ниже, современный психолог уверенно будет квали­фицировать как психологическое знание.

1 В работе "Автор и герой в эстетической действительности" Бах­тин, анализируя то, что он называет "эстетической реальностью", свя­зывает эстетический подход с наличием двух несовпадающих созна-


ний — автора и героя. За счет этого несовпадения (позиции "внена-ходимости", "трансгредиентности" по отношению к сознанию героя) автор не просто художественно описывает героя, но полностью его определяет и завершает. "Эстетическое событие, — пишет Бахтин, — может совершиться лишь при двух участниках, предполагает два несовпадающих сознания... Автор — носитель напряженно-активного единения, трансгредиентного каждому отдельному моменту его... Сознание автора есть сознание сознания, то есть объемлющее созна­ние героя и его мир, сознание, объемлющее это сознание героя момен­тами, принципиально трансгредиентными ему самому, которые, буду­чи имманентными, сделали бы фальшивым это сознание" [11, с. 14, 22]. Бахтин подчеркивает, что завершение и определение внешнего и внутреннего мира человека, так же как его объективная характерис­тика, возможны лишь в результате существования "Другого", только в рамках отношения "Я" и "Другой" возможно определение и за­вершение человека, возможен сам эстетический акт познания. "В ка­тегории Я моя наружность не может переживаться как объемлющая и завершающая меня ценность, так переживается она лишь в катего­рии Другого... избыток видения (возникающий через Другого. — В.Р.) — почка, где дремлет форма и откуда она и развертывается как цветок" [там же, с. 24,32].

В отличие от героя, утверждает Бахтин, автор всегда остается незавершенным, совпадающим с самим собой. Если поведение авто­ра определяется смыслом конкретной бытовой ситуации, ее событи­ями и предметом, напряженными ценностно-смысловыми отноше­ниями существования, то поведение героя полностью завершается и определяется позицией, оценкой и творческим художественным заданием автора.

В другой работе этого периода "Марксизм и философия языка" Бахтин развивает идею "языкового общения", или взаимодействия. Он доказывает, что всякое речевое высказывание, не исключая и эс­тетическое, является "моментом непрерывного речевого общения", которое может быть представлено как широко понимаемый диалог.

Третья идея — многоголосья, неслиянности сознания героев в романах Достоевского ("Проблемы поэтики Достоевского"). Обсуж­дая логику построения романтического характера, Бахтин отмечает здесь три важных момента: во-первых, автор должен определить и завершить "самочинную", "творчески одинокую", "ценностно-иници­ативную личность"; во-вторых, ценность и единство всех определе­ний подобной личности задается категорией "идея" ("индивидуаль­ность романтического героя раскрывается не как судьба, а как идея,


или, точнее, как воплощение идеи") [там же, с. 157] и, в-третьих, автор как бы вносит свое отношение к герою в его сознание. "Романтизм, — пишет Бахтин, — является формою бесконечного героя, рефлекс ав­тора над героем вносится вовнутрь героя и перестраивает его, герой отнимает у автора все его трансгредиентные определения для себя, для своего саморазвития и самоопределения, которое вследствие это­го становится бесконечным" [там же, с. 157].

Анализируя творчество Достоевского, которого Бахтин относил к романтикам, он обнаружил, что с точки зрения "литературно-крити­ческой мысли творчество Достоевского распалось на ряд самостоя­тельных и противоречащих друг другу философских построений, защищаемых его героями. Среди них далеко не на первом месте фи­гурируют и философские воззрения самого автора" [13, с. 5]. Бахтин приходит к мысли, что герой Достоевского как творческая ценностно-инициативная личность "идеологически авторитетен и самостояте­лен, он воспринимается как автор собственной полновесной идеоло­гической концепции, а не как объект завершающего художественного видения" [там же, с. 6]. Отсюда в романах Достоевского, утверждает Бахтин, "множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний, подлинная полифония полноценных голосов" [там же, с. 7].



Необходимое условие самостоятельности голоса героя, показыва­ет Бахтин, — его идеологичность ("Он не только сознающий — он идеолог") [там же, с. 130]. В свою очередь, "условие создания образа идеи у Достоевского — глубокое понимание им диалогической при­роды человеческой мысли, диалогической природы идеи... Идея — это живое событие, разыгрывающееся в точке диалогической встречи двух или нескольких сознаний" [там же, с. 146 — 147].

Далее Бахтин действует вполне по рецептам научного познания: он сводит новые случаи к уже изученным, то есть представляет инте­ресующие его феномены как диалог, противостояние голосов, идеоло­гические отношения и т. д. Во-первых, даже само согласие он тракту­ет как диалог. "Нужно подчеркнуть, — пишет Бахтин, — что в мире Достоевского и согласие сохраняет свой диалогический характер, то есть никогда не приводит к слиянию голосов и правд в единую без­личную правду..." [там же, с. 161]

Во-вторых, слово в произведениях Достоевского Бахтин представ­ляет как диалог, столкновение идей, голосов: "Жизнь слова — в пе­реходе из уст в уста, из одного контекста в другой контекст..." Слово человек "получает с чужого голоса и наполненное чужим голосом" [там же, с. 346]. В произведениях Достоевского, подчеркивает Бах-


тин, "явно преобладает разнонаправленное двухголосное слово, при­том внутренне диалогизированное и отраженное чужим словом: скры­тая полемика, полемически окрашенная исповедь, скрытый диалог" [там же, с. 348].

В-третьих, на основе представлений о диалоге, а также противо­стояния "Я и Другого", Бахтину удается объяснить в романах До­стоевского функцию двойников. По сути, показывает Бахтин, герой и его двойник моделируют амбивалентность сознания героя (столкно­вение и противостояние его внутренних голосов). "В "Двойнике" второй герой (двойник) был прямо введен Достоевским как олице­творенный второй внутренний голос самого Голядкина... Два героя всегда вводятся Достоевским так, что каждый из них интимно связан с внутренним голосом другого" [там же, с. 438].

Наконец, Бахтин показывает, что такие предшествующие полифо­ническому роману литературные жанры, как "сократический диалог" и мениппея, также основываются на диалоге и идеологических отно­шениях" [там же, с. 170—309].

Таким образом, мы видим, что Бахтин строит полноценную теорию, которая включает идеальные объекты и действия с ними. Теперь глав­ный вопрос: что во всех этих теоретических построениях от гумани­тарного познания, где здесь символическое описание и для чего? Дело в том, что весь текст М. Бахтина представляет собой символическое описание. Читая его, стараясь понять, вживаясь в реальность, о которой Бахтин говорит, переживая события этой реальности ("вненаходимо-сти", "напряженно-активного единства", "Я", "Другого", "почки, где дремлет форма и откуда она и развертывается, как цветок", "диалога", "голоса", "идеи как живого события, разыгрывающегося в точке диа­логической встречи", "неслиянности сознаний", "полифонии голо­сов" и т. д.), мы не просто что-то узнаем о человеке, его сознании и поведении. Мы сами обретаем человеческое достоинство (наш голос так же значим, как и другие голоса); понимаем, что наша жизнь и сознание зависят от Других (только Другой обладает возможностью вненаходимости и, следовательно, другого, "объективного" видения нас); наше видение и горизонты нашего сознания расширяются, и утонча­ются (мы становимся участниками выяснения последних идей, мы входим в историю, где идет непрерывный диалог и духовная работа) и т. д. и т. п. Своими исследованиями, своим знанием, символическим опи­санием М. Бахтин создает для нас то самое напряженно-активное един­ство, о котором он сам говорит, вводит в драму последних идей, "высво­бождает место" для нашего духовного роста, для "умного понимания" Достоевского и искусства.


Многое еще можно сказать в связи с этим, но думаем, что мысль уже понятна. Важно не только то, о чем знание и символи­ческое описание говорят, но и куда они нас ведут, возникают ли событие, реальность и какие, освобождает ли автор место для нашей жизни, развития* роста, помогает ли всему этому. По сути, мы склоняемся к мысли утверждать дополнительность в гуманитарной науке знания и символического описания, самого познания и жиз-необнаружения. Именно в контексте жизнеобнаружения научное знание выступает как гуманитарное. Действительно, только в этом контексте оно является диалогическим, ценностным знанием не только об объекте, а о самом знании и познании (идее, сознании, понима­нии), получается не просто как описание независимого от нас объекта, а как момент взаимоотношений с этим объектом (смена монологи­ческой позиции на диалогическую, признание за чужим сознанием автономии, обнаружение в речи диалогических обертонов и смыс­лов и т. д.).

Теперь уточним позицию психолога. Он помогает (влияет, пони­мает) не только как знающий, но и как лицо, вовлекающее нас в новые формы жизни (при условии, что мы сами активны и куда-то идем); решает свои профессиональные задачи, создавая как знания, так и символические описания. С одной стороны, психолог познает, с другой — заражает нас определенным бытием, определенной жизнью и не только описывает в знании нашу индивидуальность, но и спо­собствует ее росту (или — это не нужно забывать — ущербности), определенному способу ее бытования и существования.

Изучение и замышление. Мы приступаем к разбору еще одной позиции психолога. Исследования показывают, что в психологии помимо известных двух видов деятельности — изучения и практи­ческого воздействия, по-видимому, имеют место еще два. Рассмотрим сначала одно противоречие, наблюдаемое у многих мыслителей, при­зывающих нас кардинально изменить свою жизнь или просто указы­вающих на другие ценности жизни. Обратимся, например, к филосо­фии Н. Бердяева. С одной стороны, он утверждает, что единственный путь спасения, преодоления социологической раздробленности, час­тичности человека, ухода-от бед, которые нас преследуют в истории, — это возвращение к Богу, мистическое с ним соединение в любви и интеллигентности. И здесь вроде бы утверждается, что по своей при­роде всякий человек, если его как следует поскрести, поставить на край бытия, религиозен и в состоянии сделать шаг к Богу, преобра­зиться и "обожиться", как говорили исихасты. Но с другой стороны, Бердяев утверждает, что наш мир  — мир, оставленный Богом, и что


истинная Вера и религиозность на земле так же редки, как ангелы и херувимы. В чем же тут дело? Религиозен и интеллигентен человек по своей природе или нет, с Богом он или без Бога?

Думаем, в онтологической плоскости на этот вопрос ответить нельзя. Дело в том, что первое утверждение Бердяева — это замы­сел, мечта о грядущем человеке, так сказать, его гениальный проект, а второе — социологическая констатация. Как известно, реальные наблюдения и мечты часто довольно далеки друг от друга. Однако оба свои утверждения о человеке Бердяев делает как бы с конста­тирующей, познавательной позиции — отсюда и парадокс. Сход­ный замысел, проект будущего человека, который, однако, трактуется как извечное свойство человека, мы встречаем у известного гумани­ста эпохи Возрождения Пико делла Мирандолы. Правда, в данном случае проект был реализован (усилиями всей новоевропейской культуры), и получилась так хорошо нам известная новоевропей­ская личность со всеми ее достоинствами и недостатками. А вот реализуем ли замысел Бердяева — это вопрос. Кстати, сам русский философ иногда понимал, что речь идет не столько о выявлении того, что есть в человеке и Мире, сколько о выборе, о пути, который можно пройти. "Углубление моего философского познания, — писал Бердяев, — привело меня к идее объективизации, которую я считаю для себя основной и которую обыкновенно плохо понимают. Я не верю в твердость и прочность так называемого "объективного мира", мира природы и истории. Объективной реальности не существует, это лишь иллюзии сознания, существует лишь объективация реаль­ности, порожденная известной направленностью духа... Иной мир есть наше вхождение в иной модус, в иное качество существова­ния... Апокалиптические пророчества условны, а не фатальны, и человечество, вступив на путь христианского "общего дела", может избежать разрушения мира, страшного суда и вечного осуждения" [15, с. 277, 288, 289].

Очевидно, рассуждая на подобные темы, нужно различать, где мы говорим о том, что есть, а где, говоря о том, "что есть", на самом деле имеем в виду свой замысел, проект человека или Мира. Заметим, что анализ историко-культурного материала показывает, что замысел но­вого человека является не фантазией, а одним из конкурирующих культурных проектов человека, отвечающих основным запросам сво­его времени. Так, фигура Христа отвечала запросам раннего средневе­ковья, а фигура "'личности, поставленной в центр Мира", — запро­сам эпохи Возрождения. И сегодня замысел человека, очевидно, дол­жен, с одной стороны, реагировать на кризис культуры, с другой  —


указывать на такие экзистенции и характеристики человека, кото­рые отвечают новым, современным требованиям к жизни, к ее сохра­нению и безопасному, осмысленному развитию.

Но какое, спрашивается, отношение все это имеет к психологии, разве психологи замышляют нового человека, разве они не изучают лишь только то, что уже есть? Конечно, изучают. Но как, в каком контексте? Вспомним страстные призывы Л.С. Выготского "создать нового человека", "переплавить" его психику. Не является ли все исследование Л.С. Выготского не столько изучением существующей психики, человека, сколько замышлением новой? И не являются ли в этом плане теории Фрейда и Роджерса двумя противоположными замыслами современного человека, один из которых утверждает кон­фликт в качестве главного начала человека, а другой — эмпатию. И что интересно, оба эти замысла практически были реализованы в американской культуре усилиями научной и популярной литерату­ры, искусства, психотерапии, групп, средств массовой коммуникации. Только вот сходные ли психики у сторонников'(воспитанников) Фрейда и Роджерса?

Короче, мы утверждаем, что многие психологические теории пред­ставляют собой своеобразные психологические замыслы, проекты будущей психики, будущего человека, а в психологии, помимо изуче­ния и практического воздействия, имеет место и замышление (про­ектирование) индивида.