ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА И РЕАЛЬНОСТЬ
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

Администрация
Механический Электроника
биологии
география
дом в саду
история
литература
маркетинг
математике
медицина
музыка
образование
психология Общественные науки логика психиатрия социология философия
разное
художественная культура
экономика


ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА И РЕАЛЬНОСТЬ

психология


Отправить его в другом документе Tab для Yahoo книги - конечно, эссе, очерк Hits: 555


дтхзйе дплхнеофщ

ПСИХОТРЕНИНИНГ
ОТ ЧЕТЫРЕХ ЛЕТ ДО СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ. НЕГАТИВНОЕ ОБУСЛОВЛИВАНИЕ. ТРАВМА ТРЕТЬЕГО РОДА
Речь
Общение как категория психологии
СТАТЬ СВОИМ СОБСТВЕННЫМ РОДИТЕЛЕМ
Кризисная психотерапия
Распознавание цвета
Обонятельные ощущения
ФИЛОСОФИЯ И ЛИЧНОСТЬ
Воображение
 

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА И РЕАЛЬНОСТЬ

Долгое время в советской психологии значение психологической практики оценивалось весьма низко, и поэтому она развивалась сла­бо, а некоторые ее наиболее важные направления, интенсивно разви­вавшиеся на Западе, у нас были запрещены. Спрашивается, почему? "Одна из причин этого, — верно отмечает В.Н. Цапкин в статье "Единство и многообразие психотерапевтического опыта", к которой мы будем еще неоднократно обращаться, — коренится в своеобраз­ной "психоанализофобии", которая выражалась в избегании почти всего круга вопросов, поднятых психоаналитической теорией и прак­тикой (проблема бессознательного, механизмы психологической за­щиты, феномены переноса и сопротивления, роль неосознаваемых комплексов и т. д.). Этот "страх" дорого обошелся как психологии, так и психотерапии..." [85, с. 8]. Другая причина идеологического или социального порядка: с точки зрения установок советского го­сударства, никакой психологической практики, отличной от общей, соответствующей идеологическим нормам, и не требовалось. Психо­логическая практика предполагает многообразие человеческого мате­риала и подходов к человеку, а социалистическая — требовала еди­нообразия, что до сих пор проглядывает в методологических и тео­ретических положениях наших академических психологов.



Но исключались из арсенала средств психологической практики не только психоаналитические методы, практически отвергались все самостоятельные практические психологические подходы. Психопрак­тика долго допускалась лишь в форме кооперации "определенного специалиста и психолога" (инженера и психолога, врача и психоло­га, тренера и психолога, педагога и психолога и т. д.), причем роль психолога всегда оценивалась специалистом как вторичная и подчи­ненная. "В том-то и дело, — пишет Ф.Е. Василюк, — что у нас была именно и только прикладная, практическая психология (то есть приложения психологии к различным социальным сферам, по име-


ни этих сфер и получавшие свои названия — педагогическая, ме­дицинская, спортивная, инженерная и т. д.), но не было психологичес­кой практики (то есть особой социальной сферы психологических услуг)" [17, с. 16]. Отсюда определенная неэффективность, слабость клинической психологии, инженерной психологии, педагогической психологии, спортивной психологии. К тому же здесь всегда были противоречия: с одной стороны, специалисты держали психологов на вторых или даже третьих ролях, с другой — требовали от них науч­ных знаний о психике и тут же относились к психологическим зна­ниям подозрительно или просто отвергали их. "В чем же отличие, — спрашивает Ф.Е. Василюк, — психологической практики от прак­тической психологии? В том прежде всего, что первая — "своя" для психологии практика, а вторая — "чужая". Цели деятельности пси­холога, подвизающегося в "чужой" социальной сфере, диктуются цен­ностями и "задачами этой сферы; непосредственное практическое воздействие на объект (будь то личность, семья, коллектив) оказывает не психолог, а врач, педагог или другой специалист; и ответствен­ность за результаты, естественно, несет этот другой. Психолог оказы­вается отчужденным от реальной практики, и это ведет к его отчуж­дению от собственно психологического мышления" [там же, с. 17].

Дело также в том, что у специалиста и психолога — разные кон­цепции как человека, так и практического действия. "В медицине, — пишет В.Н. Цапкин, — предельной целью является здоровье, а если речь идет о психотерапии, то — психическое здоровье. В рамках меди­цинской парадигмы психическое здоровье может быть определено толь­ко негативно, как отсутствие психопатологических синдромов, и про­цесс лечения есть их устранение. Что, собственно, делает врач? Он бо­рется с болезнью, страданием, он должен "подавить", "устранить", "уничтожить" и т. д. ... Совсем иное мы видим в рамках психологичес­кого подхода, поскольку "психологическая" психотерапия совершен­но иначе понимает страдание. И если врач видит в страдании врага, с которым он борется и в предельном случае побеждает, уничтожает его, то психолог-психотерапевт видит страдание как неотъемлемый аспект существования человека в мире. Он понимает его как переживание (Василюк), как некую работу души. Соответственно, задача психолога совсем не в том, чтобы устранить это переживание, а в том, чтобы спо­собствовать его полному осуществлению. Психолог выступает в роли своеобразного проводника этого переживания, помогая своему пациен­ту проделать эту сложную работу. Кроме того, психолог выступает не только в качестве проводника, но и в качестве некоего переводчика, который переводит "страдание как боль" (от которой надо избавить-


ся) на иной язык, где это страдание является неотъемлемым компонен­том существования данного человека в мире. Уничтожение страдания-переживания будет означать некую хирургическую операцию, которая отрезает сущностно важный "орган" человеческого существования" [85, с.31 ]. В этом пункте естественно может возникнуть вопрос: а разве нельзя согласовать концепции специалиста-практика и психолога-практика? Если они противоположны, то, вероятно, нельзя. А если они не противоположны, то можно, но для этого эти разные концеп­ции нужно, по крайней мере, осознать, проанализировать. Можно на­звать две области, где такая работа имела место: это инженерная психо­логия и педагогическая психология. В этих областях деятельности в 60 — 70-х годах удалось соотнести соответствующие концепции спе­циалистов и психологов; однако сегодня ситуация и в педагогике, и в инженерии резко изменилась (они обе охвачены глубоким кризисом), и поэтому кооперации "педагог—психолог", "инженер—психолог" рас­падаются буквально на глазах.

Кооперация "специалист —психолог" — только один вид психо­логической практики. Психоанализ продемонстрировал возможность существования другого вида, где психолог выступает в самостоятель­ной роли, он и практик, и отчасти исследователь, создающий для своей практики знания и теории. Такое единство науки, конечно, при­кладной, так сказать, "технической" и практической деятельности, обеспечило как широкий интерес к психоанализу, так и реальные его достижения, которые, однако, тоже оцениваются по-разному. По об­разцу психоанализа были созданы и другие психологические на­правления — гештальттерапия, психодрама, трансакционный анализ, группы телесной терапии и т. д. Сегодня все эти направления и психологические практики бурно развиваются и у нас. "С появлени­ем самостоятельных психологических служб, — пишет Ф.Е. Васи-люк, — собственно психологической практики привычный лозунг о внедрении психологии в практику должен быть перевернут: наобо­рот, практику нужно внедрять в психологию... При всей важности для психологии участия в различных видах социальной практики нужно отчетливо сознавать, что только своя психологическая практи­ка может стать краеугольным камнем психологии" [17, с. 19].

Увлечение "психологическим строительством" достигло таких масштабов, что можно даже говорить о моде в этой области. Но мода меняется или проходит, а психологическая практика, очевидно, нуж­дается в стабильном развитии и обретении эффективности. Но с эффективностью все достаточно сложно. Конечно, сами психоанали­тики или представители других направлений, возникших после пси-


хоанализа, оценивают свои достижения весьма высоко и на основе такой оценки, в частности, претендуют на высокие гонорары. Однако есть и другие суждения, и весьма авторитетные [57, с. 169; 86, с. 44]. Некоторые психологи обращают внимание на то, что "разнообраз­ный спрос на профессиональное вмешательство психолога не всегда подкреплен точным представлением о том, что относится к его компе­тенции, а что нет" [59, с. 11].

А вот оценка состояния других направлений психопрактики уже в нашей стране. "Как кажется на первый взгляд, — замечает В.Н.Цап-кин, — сказанное вовсе не касается психологов-практиков — они уже давно вполне уверенно чувствуют себя на "территории" клиен-тоцентрированной психотерапии, гештальттерапии, психодрамы и т. д. Но, к сожалению, эта уверенность опирается на довольно поверхност­ное освоение различных психотерапевтических подходов, причем в основном — их технологической составляющей. Теоретическое и философско-антропологическое измерение этих подходов игнориру­ется как не имеющее непосредственной прагматической ценности. В результате отечественные психологи-практики пока не стали носи­телями особой психотерапевтической культуры. Наш психолог-прак­тик напоминает порой ребенка из известного анекдота. Он азартно прыгает, пытаясь достать конфету, а на предложение экспериментато­ра подумать отвечает: "Думать некогда — доставать надо!" К пси­хологу-практику теперь приходят клиенты, которым надо срочно помогать, а думать у него нет времени. Главное — скорее помочь клиенту, главное — метод, главное технология, скорее узнать, "как это делается", не вникая в суть особой реальности, которая порожда­ется тем или иным методом. Как нам кажется, ни о какой психотера­певтической культуре не может идти и речи, если психотерапия не будет представлена в сознании психотерапевта именно как культура. Войти в эту культуру — означает попасть в то смысловое простран­ство, где диалогически сопрягаются "голоса" Фрейда, Юнга, Роджер­са, Перлза и др., где поставленные ими вопросы являются актуаль­ными вопросами самого бытия психотерапевта — и как человека, и как специалиста"[85, с.  10 — 11].

Но дело, думается, не только в низкой психологической культу­ре, нужно посмотреть, отрефлексировать и сами психологические практики. Собственно этим мы и будем заниматься в данной гла­ве. Из всех видов психологической практики (педагогической пси­хологии, инженерной психологии, психологического консультирова­ния, психотерапии, клинической психологии и т. д.) мы для анализа выбрали один  — психологическую помощь в разных ее вариантах:


во-первых, потому, что сегодня в нашей стране происходит бурное развитие этого вида практики, во-вторых, потому, что в этой прак­тике остро стоит проблема осмысления роли и эффективности используемых в ней научных теорий и знаний. Кроме того, мы проанализируем еще два интересных случая — психологическое самосовершенствование личности и эзотерическую практику изме­нения себя. Оба эти случая являются примерами помощи человека самому себе. Сравнение этих случаев с психологической помощью позволит лучше понять последнюю.

Одна из причин, заставляющих обратиться к анализу психологи­ческой помощи, состоит в определенной оценке форм осознания рабо­тающих в этой области психологов. За редким исключением и пси­хоаналитики, и психотерапевты и другие психологи-практики, стре­мящиеся помочь людям, крайне неадекватно осознают собственную работу. Говоря здесь о неадекватности, нужно иметь в виду, конечно, не простое осознание деятельности психолога, оно вполне адекват­ное, а специальные методологические реконструкции этой деятельно­сти, с которыми, естественно, можно соглашаться или нет. Так вот, такие реконструкции показывают, что наряду с деятельностью пси­хологов, действительно полезной для пациента или клиента (в каче­стве примера здесь можно указать на психологическую помощь, осно­ванную на изменении ценностных и смысловых содержаний созна­ния клиента), не менее распространены случаи деятельности и усилий психологов, приводящих к деструкциям психики пациента или кли­ента, к фрустрациям, хотя осознаются результаты такой деятельнос­ти прямо противоположно, во вполне оптимистическом ключе. Есте­ственно, может возникнуть вопрос, о какой реконструкции деятель­ности психологов мы говорим.

Во-первых, желательно, чтобы психолог-практик вспомнил, что он сам в определенном смысле — пациент или клиент и, следова­тельно, не свободен от обычных человеческих недостатков. В част­ности, он тоже может неадекватно оценивать и свою деятельность, и себя. Согласимся в этом отношении с тремя авторами — Ричар­дом Бэндлером, Джоном Гриндером, Вирджинией Сатир, которые пишут: "Этот мир полон добрых намерений, и, равным образом, он полон осознания того факта, что эти добрые намерения не всегда осуществляются. Родители хотят самого лучшего для своих детей, дети для родителей, терапевты для своих клиентов,-клиенты для терапевтов. И почему далее происходит так, что люди с такими добрыми и благородными намерениями вступают во взаимоотно­шения, полные горя и боли, до такой степени противоположны их


намерения. Мы верим, что происходит что-то, что находится вне контроля и сознания любой личности — какой-то упущенный момент, этот неосознаваемый кусок в общении может быть найден, осознан и использован каждым" [16, с. 4].

Во-вторых, мы вполне согласны с B.C. Библером и С.С. Нере­тиной в определении гуманитарного мышления: оно "предполагает работу с текстом как с истоком мировой культуры и как с ориенти­ром на внетекстовый смысл, заключенный в личности..." [51, с.49].

Вернемся теперь еще раз к проблеме эффективности психологи­ческих практик. Часто в ее оценке апеллируют к субъективным ощу­щениям клиента, который считает, что "ему стало лучше". Но являет­ся ли это "лучше" объективным критерием эффективности психо­логической практики? А что, если завтра ему станет хуже и именно потому, что пациент прошел, например, курс психотерапии? Здесь важно различать два случая: ближайший эффект психологической помощи, который чаще, чем реже, бывает, с точки зрения самоощущений кли­ента, положительным, и более отдаленный, который, напротив, уже, по объективным наблюдениям, чаще бывает отрицательным. Почему бли­жайший эффект чаще бывает положительным? Не потому ли, что с клиентом общаются, ему помогают, обсуждают его жизнь и пробле­мы. Не потому ли, что помогает клиенту специалист-психолог, кото­рый "знает" и поэтому может сказать, что с человеком, обратившим­ся за помощью, происходит на самом деле, отчего проистекает его неблагополучие и, главное, как от него избавиться. Клиент начинает понимать, что с ним происходило и что с ним происходит, у него появляется надежда. Разве недостаточно этих трех факторов: учас­тия и помощи — раз, понимания происходящего — два, появившей­ся надежды на улучшение — три, чтобы пациенту "стало лучше"? Даже если на самом деле (это становится ясным или значительно позднее, или в специальном анализе) предложенная и принятая пси­хологическая помощь была или неэффективной, или вовсе вредной, усугубившей неблагополучие клиента! "Что же ценного, — спраши­вает В.Н. Цапкин, — мы можем извлечь из обширной литературы по исследованию психотерапии? Важнейшими факторами, влияющи­ми на эффективность психотерапии, независимо от теоретической ориентации психотерапевта, являются, согласно исследованиям уче­ного Дж. Фрэнка, вера психотерапевта в действенность своего метода и вера пациента в помощь своего психотерапевта. Психолог Дж. Мар-мор в своем исследовании делает два главных вывода. Во-первых, эффективность психотерапии зависит не столько от метода, сколько от опыта и личности психотерапевта; этот вывод сделан на основа-


нии сопоставления результатов психотерапии, проводившейся, в час­тности, представителями различных психодинамических ориентации (психоаналитиками, юнгианцами, адлерианцами) и поведенческими терапевтами. Во-вторых, во всех видах психотерапии действуют одни и те же психотерапевтические факторы (хотя и в разных пропорци­ях): 1) установление особого контакта между психотерапевтом и пациентом — исходная предпосылка, на которой строится психоте­рапия; 2) ослабление напряжения на начальной стадии, основанное на способности пациента обсуждать свои проблемы с лицом, от кото­рого он надеется получить помощь; 3) расширение репертуара ког­нитивных схем за счет информации, получаемой от психотерапевта;

4)   оперантная модификация поведения пациента за счет позитивно-
негативного подкрепления со стороны терапевта, а также корректив­
ного эмоционального опыта в терапевтических взаимоотношениях;

5)   приобретение социальных навыков благодаря идентификации с
психотерапевтом; 6) убеждение и внушение, явное или скрытое;
7) усвоение и отработка адаптивных паттернов поведения при эмо­
циональной поддержке со стороны психотерапевта. Что же касается
исследований, посвященных оценке эффективности различных пси­
хотерапевтических подходов, то они, на наш взгляд, по существу заш­
ли в тупик" [85, с. 19].

Не подтверждают ли эти исследования и наши наблюдения, а-именно что главное — это не знания механизмов психики, причин ее нарушения и способов восстановления, а взаимоотношения пси­холога с клиентом и вера последнего в возможность психологичес­кой помощи. Или все же психолог может реально помочь, посколь­ку знает и владеет точными методами, основанными на психоло­гической науке? На этот вопрос нам предстоить ответить дальше. Как пишет Ф.Е. Василюк, "психолог-практик ждет от теории не объяснения каких-то внешних для практики сущностей, а руковод­ства к действию и средств научного понимания своих действий" [17, с.20].

Но этим проблемы не исчерпываются. Не менее сложная пробле­ма — множественность и противостояние психологических практик и понимания психологической помощи. Рассказывая о международ­ной конференции "Эволюция психотерапии", проходившей в США, В.Н. Цапкин с некоторой горечью отмечает следующее: "Однако в целом конференция подтвердила верность диагноза вавилонского смешения языков, поставленного психотерапии известным экзистен­циальным аналитиком Ван Дьюсеном (Van Dusen). Уровень едино­душия и взаимопонимания между участниками "Эволюции психо-




терапии" можно проиллюстрировать эпизодом одного из секцион­ных заседаний. Когда ведущий секции стал подводить итоги заседа­ния и, пытаясь найти хоть какую-то точку совпадения мнений, ска­зал: "По крайней мере, все согласны, что психотерапия должна быть честной", его прервал своей язвительной репликой Томас Сас: " Мно­гие пациенты хотят как раз нечестности, и задача терапевта — пре­доставить им это".

Конференция обнаружила, как мне кажется, стоящие перед миро­вой психотерапией вопросы. Существует ли какое- нибудь единство в пестром многообразии психотерапевтических теорий и практик? Возможно ли взаимопонимание между представителями разных психотерапевтических ориентации? Если да, каков должен быть язык, способный обеспечить это взаимопонимание? Существует ли методо­логия, которая позволит осмыслить психотерапию в ее единстве и целостности? Или, если современная психотерапия, расщепленная на массу враждующих школ и направлений, подобна невротику с дис­социированными субличностями, слепыми и глухими по отноше­нию друг к другу и пытающимися узурпировать всю полноту власти, то сама психотерапия нуждается в психотерапии. Каков же путь к ис­целению?" [85, с. 6].

В чем здесь, собственно говоря, затруднение, ведь сама по себе множественность психологических видов помощи еще не составляет проблему. Дело в том, что разные концепции и виды психологичес­кой помощи преследуют разные цели и навязывают пациенту раз­ные способы существования (психического здоровья). При том, что, как правило, пациент об этом не информирован или же не в состоя­нии уяснить результат принятия им того или иного решения, то есть он не может понять последствия, проистекающие из принятия им оп­ределенной концепции психологической помощи. Вообще, клиент (пациент, человек) в психологической практике мыслится, с одной стороны, в рамках соответствующей психологической практики (а они, заметим, все разные), с другой — как человек вообще, как неизменный антропологический тип, что предполагает возможность построения единого учения о человеке. Отсюда поэтому вопрос и недоумение: как между собой соотносятся понимания человека и его здоровья в разных видах психологической помощи? "Так, психотера­певт, — замечает В.Н. Цапкин, — придерживающийся медицин­ской модели, выступает в качестве "врача", который лечит "больных"; другие психотерапевты видят сущность своей деятельности не в ле­чении, а в воспитании или перевоспитании — коррекции тех или иных дефектов развития личности пациентов (психоанализ, адлеров-


екая индивидуальная психология, терапия реальностью У. Глассера (Glasser), рационально-эмотивная терапия А. Эллиса (Ellis); иные выступают в качестве "тренеров", формирующих желательные пове-N денческие навыки (поведенческая терапия); третьи осмысляют свою роль в качестве практических философов-антропологов (экзистенци­альная психотерапия); четвертые видят себя в качестве проводников в "символическом путешествии героя" (юнгианский анализ — см. Whitmont); пятые выступают в роли "трикстера", используя, к при­меру, метод "терапевтического сумасшествия" (Whitaker) и т. д. Пси­хотерапия оказывается сродни мифологическому Протею, который постоянно меняет свой образ, форму своего воплощения...

Совершенно непонятно, что же является целью психотерапии: "адаптация", как утверждают представители "медицинской" и по­веденческой психотерапии; осознание вытесненных инфантильных переживаний, как считают представители психоаналитической ори­ентации; "аутентичность", как полагают экзистенциалисты; "личност­ный рост", "самоактуализация", как думают представители гуманис­тической психологии; "осуществление уникальных жизненных смыс­лов" (логотерапия); "индивидуация" (аналитическая психология); "духовное прозрение" (трансперсональная психология)? Не больше единодушия мы обнаружим и в понимании специфики психотера­певтических отношений; должен ли психотерапевт быть "непрони­цаемым" для пациента, служить пустым экраном для его проекций (как это предписывается аналитической традицией) или же психоте­рапия есть "со-бытийный" процесс, "экзистенциальная встреча", "Я — Ты диалог", в котором личностно раскрывается как пациент, так и психотерапевт, или же суть этих отношений можно свести к форму­ле "раппорт—управление"? Такую же пеструю картину мы обнару­жим в понимании любого значимого аспекта психотерапевтической теории и практики.

Таким образом, налицо кризис психотерапевтического знания" [там же, с. 14, 16].

Правда, что здесь считать "психотерапевтическим знанием"? Ведь это, наверное, не знание наподобие физического? Впрочем, большин­ство психологов естественнонаучной ориентации именно так и счи­тают: да, знание, похожее на физическое, да, эксперимент, наподобие физического, да, строгая естественнонаучная теория. Другие же теоре­тики и большинство психологов-практиков просто не задумываются над подобными философскими и гносеологическими вопросами, предпочитая действовать практически. Но ведь всякое действие опи­рается на знание: своего объекта, цели, средств, условий и т. д.


Исследования, проведенные на Шаболовском психологическом семинаре показывают: то, что психологи называют психологическим знанием, включает в себя по меньшей мере три разных семиотичес­ких и семантических образования — собственно научные знания, замышления (проекты) нового человека и символические описания, являющиеся, с одной стороны, представлениями, то есть знаниями, а с другой — событиями. Как знания символические описания описыва­ют существующего человека, а как события — вовлекают его в опре­деленный тип существования. Не означает ли сказанное, что в психо­логии, помимо науки, необходимо говорить еще, во-первых, о психоло­гическом проектировании, во-вторых, о психогогике (термин М. Фуко), то есть теоретической области, вовлекающей человека в работу над собой и изменение себя. С идеей психогогики связана такая важная проблема, как отношение к духовной стороне развития человека. Я вслед за Борисом Брату сем и Андреем Пузыреем убежден, что новая психология должна быть не только наукой о психике, но и учением о душе. С этой точки зрения психолог должен печься не только о ду­шевном здоровье человека и психологической помощи, но и о духов­ном развитии человека, и, естественно, быть компетентным в своей области, ведь психолог — это не священник, и не близкий друг, и не родитель.

Приведем еще одну точку зрения. Психолог Марк Розин дает следующую интерпретацию психологических знаний. "Присмотрев­шись к наиболее интересным психологическим теориям, — пишет М. Розин, — можно заметить, что, не являясь строго научными концепциями, они представляют собой метафорические системы, с помощью которых описана душевная жизнь человека. Эти концеп­ции содержат яркие образы, метафорические сравнения, которые нисколько не приближены к научным понятиям, но использование которых дает людям ощущение "инсайта", "катарсиса", то есть всего того, что сопутствует чтению художественной литературы. При этом в отличие от обычной художественной литературы психологические концепции предлагают читателю механизм построения собственных "художественных текстов" с использованием "стандартных обра­зов" (человек, освоивший психоанализ, начинает постоянно интер­претировать свое поведение и поведение окружающих людей, то есть импровизационно развивать тему, заданную Фрейдом, исполь­зуя его образы и метафоры).

Нет четких критериев, позволяющих сказать, когда человек ведет себя как родитель, а когда как взрослый или ребенок, нет способа подсчета соотношения взрослого и ребенка: эти понятия  — суть


образы, которые подчиняются законам образности, а не законам науч­ности и оценены могут быть только по художественным критериям. Можно обсудить художественную силу этих образов, но бессмыслен­но говорить об их "правильности" или "строгости". Однако нечет­кость и неоднозначность психологических понятий окажутся не не­достатком, а напротив, достоинством, если к ним применить правиль­ные критерии. Сделав понятие четким, психологи лишили бы его метафоричности, а значит — люди не смогли бы подхватить психо­логические образы и сочинить собственные психологические "сим­фонии", замешанные на психологии и жизни.

Непрописанность и "ненаучность" психологических понятий поз­воляет обращаться с ними как с метафорами, и именно в метафорич­ности и заключена их сила. Исходя из этого, мне представляется разумным изменить ожидания от психологии и соответственно кри­терии, по которым она оценивается. Психологическую концепцию сле­дует рассматривать как систему метафор, образов, которая позволяет импровизировать на тему человеческой жизни.

Соответственно, вопросы, которые могут быть заданы относитель­но психологической концепции, выстраиваются в следующий ряд. На каких метафорах' основана концепция? Являются ли они художе­ственно сильными? Легко ли использовать эти метафоры, насколько они "прозрачны"? Каковы следствия принятых метафор? И так да­лее. Рассмотрев психологию таким образом, мы позволим ей уйти от неадекватных притязаний, избавиться от комплекса неполноценнос­ти и вступить в более осознанный период развития" [68, с.25].

Итак, какова природа психологического знания, необходимого для психолога-практика: что это такое — знание, метафора, символичес­кое описание, проектная конструкция (то есть замысел) или что-то еще? Возможно ли сочетание в одном психологическом тексте (зна­нии) указанных характеристик?

Не менее сложной является проблема психической реальности клиента. В разных видах психологической помощи по-разному опи­сываются и объясняются и характер проблем клиента, и способы их разрешения. Например, психоаналитик склонен везде видеть конф­ликты (сознания с бессознательным, "Сверх-Я" с "Оно") и комплек­сы (Эдипа, Электры и т. д.). Последователи К. Роджерса в тех же самых случаях, как правило, выявляют ослабленные отношения эмпа-тии и солидарности, последователи В. Франкла — дефекты смыс­ловых оснований сознания и т. д. Возникает вопрос, может ли психо­лог-практик, скажем с широкой ориентацией, совмещать эти пред­ставления и исходя из этого строить стратегию психологической


помощи или же подобные трактовки психической реальности прин­ципиально несовместимы?

Но и внутри одной психологической практики проблема психо­логической реальности остается. И вот почему. Под давлением крити­ки со стороны философии и методологии науки, а также трактовок "тех же самых" явлений другими психологами психологи-практики все чаще начинают спрашивать себя: а что, собственно говоря, описы­вают психологические знания и теории, которые они применяют на практике? "Одна из классических причин методологической путани­цы в теориях (пожалуй, не только психотерапевтических), — отме­чает В.Н. Цапкин, — состоит в тенденции к овеществлению, онто-логизацйи теоретических конструктов, что является результатом по­падания в ловушки языка, в частности, ловушки скрытой метафорики понятий, субстанцивирующего "гипноза" Имен существительных. Так, психоаналитики относятся к инстанциям "Я", "Сверх-Я", "Оно" ско­рее как к сущностям, нежели как к теоретическим конструктам. Ис­пользование существительного для обозначения "бессознательного" имплицирует образ некой вещи-вместилища, обладающей своей спе­цифической пространственной локализацией, топикой, затрудняя при этом осмысление "бессознательного" как процесса. В результате того, что ученые путают, по выражению А. Коржибского, карту реальнос­ти с самой реальностью или, как выражался Г. Бейтсон, съедают меню вместо обеда, во многих теориях мы имеем дело с понятиями-оборот­нями, превратившимися из научных категорий в сказочно-мифичес­кие существа...Если мы будем рассматривать психотерапевтические системы с "классической" науковедческой, цивилизационной позиции, то они предстанут как некие довольно слабо структурированные комплексы знаний, которые либо верны, либо не верны, точны или приблизительны"[85, с. 26 — 27].

ч Но если мы даже и не будем путать "карту реальности с самой реальностью", то как нам, спрашивается, выйти на психическую ре­альность и что она собой представляет? Например, комплекс Эди­па — это что такое: описание того, что было с клиентом в детстве "на самом деле", или удобная схема объяснения того, что с ним "могло бы быть при некоторых обстоятельствах", или "собственный миф психоаналитика", однако эффективный в психоаналитической прак­тике, или "психотерапевтическая метафора", или ни то и ни другое, а, скажем, удобное средство коммуникации психолога с клиентом, само по себе ничего не выражающее? Но как в этом случае быть с пробле­мой психологической истины, с требованием адекватности психоло­гического знания, ведь вряд ли любое психологическое знание годит-


ся для любого человека и в любой ситуации. Когда Дж. Пол спраши­вал: "Какое лечение, кем проводимое и в каких условиях наиболее эффективно для этого индивида с этими конкретными проблема­ми?", он, вероятно, полагал, что не всякое психологическое знание под­ходит человеку, а вполне определенное. Означает ли это, что психоло­гические теории описывают лишь один тип психики — тот, который соответствует данной теории, или что психологическая теория — это не теория, а скорее, особый "метаязык", "язык описания", на основе которого в психологической практике еще нужно создавать "теорию конкретного человека"? "Как можно глубже изучайте теории, — писал Юнг, — но откладывайте их тотчас в сторону, когда соприкос­нетесь с чудом живой души". А что произойдет, если природа челове­ка одна, а психолог-практик описывает этого человека и его пробле­мы с помощью теории, адекватной другой (иной) природе? Например, человек по природе целостен и чужд конфликтов, что, однако, не из­бавляет его от проблем, а ему помогает психоаналитик, который счи­тает, что любой человек нецелостен и одни его инстанции психики находятся в конфликте с другими.

В соответствии с нашим замыслом перейдем теперь к анализу образцов работы психологов-практиков, пытающихся помочь челове­ку. В качестве таких образцов возьмем сначала достаточно ясные клас­сические тексты и работы.