Феминистские тенденции в теории государственного управления
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

Администрация Политология законодательство
Механический Электроника
биологии
география
дом в саду
история
литература
маркетинг
математике
медицина
музыка
образование
психология
разное
художественная культура
экономика





















































Феминистские тенденции в теории государственного управления

Администрация



Отправить его в другом документе Tab для Yahoo книги - конечно, эссе, очерк Hits: 934



дтхзйе дплхнеофщ

Виды административно-правовых методов
Понятие и виды административных наказаний
Понятие и цели организации управления
Понятие и виды предприятий, учреждений
Юридические факты в административном праве
Исполнение постановлений
Наука “доведение-дел-кое-как-до конца”
Теория государственного управления и принцип разделения властей
 

Феминистские тенденции в теории государственного управления

В настоящее время нет практически ни одной опубликованной теоретической работы, написанной с феминистской точки зрения, в области государственного управления. Я надеюсь разъяснить в этом очерке 616g61gg , что я имею виду под “феминистской точкой зрения”, обозначить на этом основании круг вопросов, которые пришли мне в голову, и схематично представить некоторые начальные идеи о том, что такое феминистский подход к государственному управлению.

Для начала необходимо рассмотреть некоторую предварительную информацию о сущности феминистского мышления, чтобы объяснить, что я подразумеваю под феминистским подходом. Затем я представлю четыре области в теории государственного управления[1], где феминистские мысли могли бы быть продуктивно использованы: вопрос знаний в области управления; модель идеального государственного служащего; природа административной тактичности; и характеристики административного государства. Каждый из этих вопросов может- и, я надеюсь, будет- служить основой для глубокого феминистского анализа. Моя цель, затронув все четыре вопроса в одном очерке, показать, что существует много возможностей применения феминистской теории в области государственного управления (гораздо больше, нежели будет описано в данной работе), и попытаться побудить аудиторию к диалогу на эту общую тему.

Феминистская теория



Большинство, если не все теоретики в области феминизма, сходятся во мнении, что феминистская теория, как ни что другое, относится критически к существующей действительности. Феминистки рассматривают историю исключения женщин из определенных областей человеческой деятельности (как, например, политики) и ограничения их другими (как, например, ведением домашнего хозяйства), как если и не преднамеренный шаг со стороны некоторых мужчин, то, во всяком случае, не как “естественный процесс”.

Феминистки считают, что подобная практика, вероятно, заставляет женщин более, чем мужчин, обращаться к рассмотрению игнорировавшихся точек зрения и ставить скрытые от взора вопросы об условиях и характерных чертах нашего общего существования. Феминистки сходятся на том мнении, что быть феминисткой - это означает открыто формулировать эти не рассматривавшиеся или игнорировавшиеся идеи. Понятно, что это характерно для тех, кто воспринимает окружающую действительность как должное, как и предполагается: как критику «обычного дела».

Под общей рубрикой критики сведены разные точки зрения, которые варьируют от либеральных до совсем радикальных, касающихся надлежащего объекта и масштабов критики, а также необходимой степени решения проблем. В ходе обсуждений внутри феминистского общества за последние 20 лет появились два основных направления. Первое, которое обычно, но не исключительно ассоциируется с либеральными феминистками, направлено на стирание исторически сложившейся дихотомии гендерных ролей. Это направление рассматривает различия в мужском и женском поведении, в основном, как побочный результат разделения половых ролей в обществе, и утверждает, что, в результате открывшихся в современном обществе возможностей для женщин, такие различия в большинстве своем исчезнут, или, по крайней мере, исчезнет наше ощущение их важности. Существующие ценности, на которых основано либеральное направление политики, большей частью находят поддержку в обществе. Личные права, законность процедуры, и так далее скорее являются основой для критики, нежели ее объектом. Поправка о равных правах, закон о компенсирующих действиях и принцип сравнительной ценности труда - результаты критики со стороны либерального феминистского течения.

Второе течение, которое появилось отчасти в ответ на первое, основано на той позиции, что воспринимаемые различия между мужчинами и женщинами не зависимо от того естественно это или нет, имеют большое значение. Существующие общественные системы и нормы видятся не как “общечеловеческие”, а как продукт опыта и ценностей мужчин. С этой точки зрения, опыт женщин и их ценности, являющиеся результатом этого опыта, не просто отличаются, важны сами по себе, и каждый, так или иначе, должен быть внедрен в существующие организации, которые сейчас воспринимаются как неоправданно однобокие. В поисках равенства, источник таких “женских” ценностей как, например, естественность, общительность, интуиция должны восхваляться, даже идеализироваться, а не забываться в поисках равенства полов. Работы таких теоретиков, как Ненси Ходроу (1978), Кэрол Джиллиган (1982) и MМери О’Брайен (1981) в общем отражают эту позицию. Некоторые феминистки, такие, как, например, Мери Дэли (1978), даже видят эти ценности как основу для изменения парадигмы.

Недавно появилось третье направление феминизма. Оно также возникло в ответ на ранее доминировавшее мышление, но оно пытается разрядить напряжение, созданное первыми двумя. Это направление полагает, что хотя воспевающая опыт женщин концепция обеспечивает важную поддержку до сих пор игнорировавшимся ценностям и возможностям, она затушевывает реально существующие между самими женщинами различия, обусловленные влиянием расовых, классовых, исторических и культурных особенностей. Приверженцы этой теории спрашивают, например, если сравнить опыт бедной чернокожей женщины и белой представительницы верхушки среднего класса, не будет ли вероятнее, что он скорее будет разным, чем в основе своей одинаковым. К тому же, феминистки в рамках этого направления отмечают тот факт, что многие, если даже не подавляющее большинство феминистских ценностей и принципов формировались - и до сих пор находят поддержку и последователей - в обществе мужского доминирования. Если так, говорят они, то неосторожно говорить о " женские ценности ", если таковые существуют, представляют собой то, чем они могли бы стать, если бы история и культура развивались совершенно по-другому. При учете недостатков воспевающей концепции возникает вопрос: существует ли чувство разницы, которое не подразумевает ни идеализации и ни отказа от разнообразного опыта женщин, который все еще служит источником разных важных не рассматривавшихся ранее вопросов и проблем, но предлагает не очень-то легкий " лучший путь". Направление, которое подсказывается этими аргументами заключается в том, что целью предложения "иного" взгляда или стандарт, должно быть не заменить одну схему на другую, а подвергнуть сомнению именно те термины, которые обуславливают разницу между ними и, таким образом, " написать то, что не может быть написано" ( Mary Jacobus, “The Difference of View” цитируется по Heilbrun 1988, стр.41). Позиция, которая сделала бы это возможным, еще только формируется, но ясно, что это потребует процесса эволюции, а не ложных открытий. Работы таких исследователей, как Венди Браун ( 1988 ), Джоан Ландес ( 1988 ), Джин Гримшоу ( 1986 ) и Лин Сигал ( 1987 ) богаты материалами, предполагающими возможные направления работы.

 Я склонна полагать, что органы государственного управления с точки зрения феминистского движения должны исходить из этой эволюционной теории. Я думаю, что в ее рамках мог бы развиваться тот диалог, который бы предложил или поддержал новые пути изучения важных вопросов, концепций и проблем в государственном управлении: пути, на которых можно будет использовать, а не игнорировать не рассматриваемые ранее перспективы, отраженные в конкретном опыте конкретных групп женщин. В конечном счете, получившийся диалог может повернуть все дело в позитивное русло. Впрочем, такой проект вряд ли будет легко реализовать, даже если его желательность будет признана всеми - и я не буду обманываться насчет возможности достижения этого консенсуса. Необходимыми условиями являются попытка начать обсуждение этих перспектив в теории государственного управления; желание обсуждать их критически; но также внимательное изучение, а не отбрасывание в сторону важных и ценных в данной области идей. Я думаю, что отрицать, отбрасывать в сторону или считать неуместными главные вопросы в данной области приведет не к созданию «феминистской перспективы государственного управления», а скорее к отстаиванию революции, нежели трансформации. Как бы то ни было, я готова допустить, что если государственное управление серьезно займется феминистской теорией, то результат, вероятнее всего, будет воспринят всеми как революционный переворот, хотя, как я полагаю, и бескровный.

 Итак, рассмотрев бегло рассмотрев все эти предварительные соображения, касающиеся феминистской теории, мы можем обратиться к центральной проблеме нашей дискуссии: каков мог бы быть феминистский аспект в теории государственного управления? Очевидно, что разработка такой модели не может быть описана в одной работе или одним человеком. Но просто, чтобы начать дискуссию, я бы хотела предложить несколько кажущихся мне перспективными путей, ведущих к этой работе: озвучить знакомые темы государственного управления, но в тесной связи с феминистским проектом, обратиться к избегаемым аспектам и предложить возможные новые подходы. Многие теоретики государственного управления скажут, что не все из этих идей «новые»". Феминистская концепция поддерживает в большинстве случаев теоретические тенденции, которые уже используются в этой сфере.

Поиски нейтральности

Положившее начало государственному управлению эссе Вудро Вильсона (1978 [1887]) утверждало, что управление законно только, если оно аполитично, получая распоряжения представительского законодательного органа и выполняя их согласно требованиям рациональности, всесторонности и действенности. Может быть это и правда, что, как полагает Пол Ван Рйпер (1984), никто не обратил особого внимания на эссе Вильсона в течение первых 50 лет с момента его появления. Ясно, однако, что проблема, которую Вильсон поднял, была и все еще остается в центре государственного управления. Идея о том, что управление может и должно быть нейтрально, а с этим и представление, что политико-административная дихотомия узаконивает действия государственных бюрократий, сегодня многим кажется упрощенной и нереалистичной. Несмотря на многочисленные попытки объявить о ее смерти, культура нейтральной экспертизы жива и здравствует, как утверждает – и это только один пример - Розенблюм (1987).

Это - многосторонняя дилемма; но существует один, особенно раздражающий момент: кажется, что мы не можем ни жить с идеей ценностно нейтральной технологии, ни обходиться без нее. Управленцы ждут правильных ответов в форме неопровержимых фактов, и в то же самое время они признают несомненно ценностно осложненный характер их деятельности. Никто не является настолько наивным, чтобы придерживаться идеи простой дихотомии факт-ценность; все же мы почтительно поклоняемся очевидной объективности.

Что может феминистская теория привнести в эту проблему? Простых ответов здесь, несомненно, нет. Но феминизм, как мне кажется, может предложить что-то отличные, потенциально плодотворные пути рассмотрения ситуации. Во-первых, теоретики феминизма утверждали, что важность концепции нейтральности берет свое начало в настойчивости либерального индивидуализма, заявлявшего, что государство поддерживает моральную нейтральность по отношению к предпочтениям автономных личностей. Они предлагали, чтобы понятие государства – или естественного государства- состоящего из изолированных индивидуумов, является идеей, чуждой опыту большинства женщин, чьи обязанности, связанные с рождением и воспитание детей заставляют их осознавать степень, в которой люди должны зависеть друг от друга для того, чтобы выжить. Если бы вместо этого мы исходили из того, что суть современного государства заключается в основополагающей взаимозависимости людей, мы смогли бы представить общественные ценности несколько по-другому. Например, мы могли бы основывать характеристики процесса административного принятия решений в плане общественного интереса как на обнаружении взаимных потребностей, так и на удовлетворении конкурирующих требований среди не связанных друг с другом стремлений максимизировать полезность. Действительно, материнская забота (см. Chodrow, 1978) и материнское мышление (Ruddick, 1989)- несмотря на неологизм “родительское воспитание” это все еще виды деятельности, которые в значительной степени выполняются женщинами – являются главными фактами, противоречащими утверждению о том, что человеческое поведение может быть в итоге определено как самозаинтересованное. Но мы должны все же разработать политическое понимание взаимосвязанности, или общины, которое не зависело бы в своей когерентности от явно аполитичного представления традиционно женских видов деятельности, как это сделано в работах Аристотеля и Руссо, и, таким образом, неявно от мужского понимания политики (проблема, которую я рассмотрю ниже).

В вопросе объективности феминисты критиковали за мужскую точку зрения как линейное рациональное мышление, так и попытку получить непредвзятые сведения посредством отстраненного наблюдения. Безусловно, человеческие системы, организованные согласно и, по-видимому, в зависимости от этого образа мышления были исторически мужскими. Работы Сандры Хардинг (1987) и Эвелин Фокс Келлер (1985) написаны в этом ключе. Отношение Келлер к метафоре Бекона, связывающей индуктивное приобретения знания о природе с взятием женщины силой, наглядно иллюстрирует это направление мысли. (Согласно Бекону научный метод имеет “силу, чтобы побеждать и подчинять [Природу], сотрясать ее до ее основ” [ 36]). Усиливая последние тенденции в философии науки, Гардинг утверждает, что нет такого понятия, как непредвзятое знание в смысле знания, незатронутого характеристиками того, кто обладает знанием. Она полагает, что феминистские требования могли бы быть предпочтительны с научной точки зрения, поскольку они возникают в более полном и поэтому менее искаженном социальном опыте.



Эта работа представляет большой интерес, но я отношусь к ней с известной долей осторожности из-за тенденции к пренебрежению разнообразия женского - и мужского- опыта. Что я действительно думаю, феминизм полезно подчеркивает, это пристрастие доминирующих. Другими словами, кажется бесперспективным предполагать, что имеется что-то неотъемлемо мужское в линейном мышлении или поисках объективности, поскольку оказывается, что женщины так же способны к такому размышлению, как и мужчины, и что мужчины тоже способны думать интуитивно и целостно. Подобным же образом, разговоры о неотъемлемом “женском опыте” или “женских ценностях” сводят на нет все разнообразие перспектив, возможностей, поведения и так далее людей различных рас, классов и культур. Но рассматривать ценности как универсальные просто потому, что они распространены повсюду, и предполагать, что мужчины, которые устанавливают социальные системы и все еще доминируют в них, и демонстрируемые ими ценности, какими бы они ни были, представляют собой человеческую норму значит вводить в заблуждение. Хотя не может быть универсального мужского или женского опыта, ясно одно, в любом обществе существуют социально установленные родовые роли, которые влекут за собой предрасположенность смотреть на мир с разных сторон. Мы можем использовать осознание этого для демонстрации недостаточной полноты нашего понимания: подорвать, например, принятие как должного таких ценностей, как эффективность, всеохватность и объективность. С этой точки зрения, изменение или отход от метода и стандартов нейтральности могли быть мерами, делающими разнообразие возможностей и перспектив, отраженных в данной области, ингредиентами процесса государственного управления. Я думаю, далее, что точно также однобоко предполагать, что из разнообразия скорее возникнет конфликт, чем сотрудничество, и что, когда конфликт все же имеет место, он должен быть решен путем обращения к “объективным” стандартам и методам.[2]

Продолжение главы о феминизме (46)

Модель идеального государственного служащего.

Из-за десятилетней эпидемии борьбы с бюрократией, ведущейся публично, государственное управление занималось восстановлением уважения государственного служащего в глазах общественного мнения. Среди теоретиков эти усилия приняли форму попытки переосмысления сущности государственного управления. По мнению Mитчела и Скотта (1987), американцы не довольны не столько государственными институтами, сколько людьми, которые ими управляют, в частности, они отмечают, что сомнение вызывает доверие, оказываемое людям, занятым в государственной сфере. Эта уверенность породила ряд исследований идеальных личностных характеристик или «имиджа» специалиста в области государственного управления. Например, на совещании, проведенном в 1988 году Американским обществом по государственному управлению особое место уделялось симпозиуму, посвященному имиджу менеджера по государственному управлению и обсуждению реальных примеров «образцовых» государственных служащих. Необходимость такого диалога восходит к спору основателей Конституции о том, что порядочные мужчины (sic) вовлекаются в государственную жизнь возможностью завоевать общественное уважение и известность, мотив, который в те времена был не просто благородным, но и героическим. Слава – общественная добродетель, которую надо заработать попыткой стать силой в истории, которая жалуется мудрыми и достойными (Adair, 1974). В своем исследовании жизни Александра, Веллингтона и Улисса Гранта Джон Кеган (1987) утверждает, что героическое лидерство является общественной деятельностью, которая подтверждает авторитет героя посредством проявления добродетели. Поклонение герою или обращение к примерам как руководству деятельности становится структурным способом, стабилизировать политический порядок. Тогда становится понятным, что государственное управление должно строиться на образцовом, даже героическом, имидже. Хотя типичный государственный служащий может продолжать трудиться анонимно, по крайней мере, государственная служба как единое целое может принимать героические качества и таким образом подтвердить свой авторитет.

Вопрос, каким именно должен быть этот имидж, тем не менее, остается открытым. Сторонники феминизма не замедлили подхватить вопрос о природе героизма, а также указать на ее мужественность, по крайней мере, в традиционном понимании. Конечно, большинство из нас согласятся, что наши управленческие герои не обязательно должны быть мужчинами, но мы еще не начали думать о том, насколько включение женщин в пантеон административных героев, изменяет каноны, на основе которых мы решаем, что такое образцовый государственный служащий. Феминистские исследования героизма (например, Edwards, 1984; Pearson, 1968) подчеркивают мужественность традиционной модели, которая восходит к Древней Греции, что культурно выделяет такие мужские характеристики, как агрессивность, физическая сила, а также совершение физических подвигов – включая настоящую битву – как основу оценки общественной славы и почета. Героический имидж пока еще глубоко внедрился в наше понимание общественной жизни; примером может служить насмешливое замечание Гарри Уиллиса в недавней рецензии книги Ларри Спикса о жизни в администрации Рейгана: «Это мир, как в греческих поэмах, где герои вступают в схватку ... прежде чем нанести тяжелый удар, поражают врага насмешливыми эпитетами, наводя друг на друга ничтожный ужас. (Рецензия Уиллиса называется «Все президентские мыши»).

Феминистский подход к вопросу героизма, с другой стороны, позволяет выделить многообещающий, способный к трансформации, потенциал героической фигуры – тот, кто объясняет нам себя не столько доводами, сколько воображаемой проекцией, и таким образом преобразует сознание. В этом плане функция такого героического символа скорее воплощение широкого спектра иначе не уловимых качеств, чем реализация в глазах общества некоторых возможностей. Если мы можем рассматривать женщин как героев (а не героинь, которых спасают герои), это ставит под вопрос, по крайней мере, несколько принятых представлений. Первое – отношения между полом и поведением. Если женщины делают классические героические, например, требующие физической силы, вещи, тогда связь между физическим мужеством и мужественностью становится размытой. Подобным же образом связь между героизмом и принадлежностью к мужскому полу ослабевает, когда мы понимаем, что традиционно женские подвиги сострадания и воспитания также могут являться героическими. Как говорит Энди Браун (1986 с. 206): «С точки зрения принадлежности к мужскому полу, мужество это преодоление телесных страхов и преодоление трудностей жизни. Я же, напротив, утверждаю, что нам нужно мужество, чтобы поддержать жизнь, чтобы бороться за свободу как хранителям жизни, а значит и за возможности».

Вполне может быть, что, так как социальное положение женщины в каком-то смысле все еще маргинально по сравнению с положением мужчины, фигура героя женского пола представляет собой особенно перспективный вызов существующему сознанию и общественным институтам. Но устойчивость данного мифа, возможно, показывает, что героический поиск - это урок глубочайшей духовной важности (см. например, хотя я беру эту тему только в некоторых ее интерпретациях, Кембелл “Герой с тысячью лиц”). Таким образом, вызов феминизма идее о героизме по существу положителен, хотя акцент может быть поставлен на социальных трансформациях, которые могут за этим последовать.

Среди возможных моментов, которые следует принять во внимание государственному управлению при переосмыслении нашего понимания героизма может быть необходимость пересмотреть желательность общественного почета и славы. Создатели Конституции были уверены, что только меньшинство мужчин (sic) – «лучший сорт» - достаточно квалифицированы, чтобы управлять государством. Привлекает ли «лучших» государственных служащих, как думали основатели Конституции, возможность действовать перед мудрой и хорошей аудиторией? Должна ли привлекать? Думается, что многие современные представления государственного служащего, такие как предприниматель, адвокат, принимающий решения чиновник становятся законными и привлекательными из-за возможности сделать человека заметным, то есть ради славы. Тем не менее, может получиться так, что слава возможна только для нескольких и менее привлекательна, чем принято думать. Необходимость вновь завоевать доверие общества может потребовать более широко взаимодействующих представлений.

Административная свобода действий

Теоретики, которые отвергают значение государственного управления как нейтрального механизма, рассматривают его как форму правления. Они понимают правление как реализацию свободы действий, когда чиновники, чтобы вдохнуть жизнь в нечеткие законодательные распоряжения, делают серьезные заключения относительно сути общественного интереса в конкретных ситуациях, а также решений, которые положительно или отрицательно влияют на жизни людей. «Блексбургский Манифест» (Wamsley et al., 1987), например, - это попытка обосновать законность административного правления. Согласно этим теоретикам, осуществление общественных полномочий является неизбежным фактом постиндустриального общества. Административное правление - это использование бюрократических полномочий с целью управления системой; манифест придерживается мнения, что фрагментарная структура нашей системы управления делает это вполне возможным. Нортон Лонг (1981) также проводил эту мысль, отмечая позитивный момент в том, что администраторы считают, что они осуществляют правление, потому что больше этим никто не занимается.

Основным вопросом является, на какой основе будут осуществляться полномочия. Блексбергские теоретики утверждают, что законная административная свобода действий определяется некоторым набором нормативных составляющих, включая Конституцию, законы, положения, историю, культуру и приверженность к «наиболее распространенной интерпретации общественных интересов».

Блексбергская и подобные теории много делают для того, чтобы противостоять открытым технократическим тенденциям в государственном управлении, но их уязвимость в отношении обвинений в элитарности все еще остается весьма значительной. Ясно, что Манифест подразумевался как продуманный ответ на обвинение в том, что поскольку администраторы не избираются и не могут принимать подробные указания от законодательства, их решения незаконны. Тем не менее, этот вопрос остается животрепещущим. Кроме того, оправдания административного правительства звучат неубедительно, пока они не встречаются с недемократической природой бюрократической иерархии.

Вопросы власти, полномочий и иерархии становятся центральными темами растущего числа литературы феминизма, хотя никто из пишущих на эту тему не занимался проблемой административного правления (Kathy’s Fergusson’s The Feminist Case against Bureaucracy [1984], на мой взгляд, несмотря на ее достоинства, игнорирует фундаментальные различия между государственными и частными организациями). Но определенные идеи феминизма являются существенными для понимания административного правления, которое менее иерархично и более интерактивно, а значит менее элитно и более демократично. Теории феминизма, например, поддерживают мнение о власти не только как о способе доминирования, но и как о форме реализации возможностей. Аналогично они подчеркивают возможности лидерства как помощи, а не отдачи приказаний, а полномочий - как подотчетную экспертизу, а не ряд команд. И, наконец, работая в рамках этого направления, мы должны обосновать административную законность подотчетности, которая осуществляется не только лично в соответствии с совестью каждого или во внутренних процессах определенных ведомств, но также ясно воплощена в действенном сотрудничестве с теми, кто ощущает на себе эти действия, включая широкую общественность. Усиление подобных рассуждений должно укрепить аргументы, выдвигаемые в этой области, которые сводятся к тому, что усилия, направленные на централизованный контроль над общественными – включая административные – процессами, оказываются все более и более слабыми и стихийными в мире повышающейся сложности и непредсказуемости (хорошим примером является работа Кортен [1981]). Если это верно, тогда включение более разнообразного спектра взглядов может быть одним из возможных способов, чтобы избежать того, что Дан (1981) называет «ошибкой третьего типа» - неверную интерпретацию сути проблемы. Сотрудничество и участие, таким образом, становятся скорее защитой против бюрократической патологии, чем источником неэффективности.




Административное государство.

В классической работе Дуайта Валдо «Административное государство» (1984) впервые прозвучала идея, что теория государственного управления - это теория государства, а административная практика – форма государственности. Валдо хотел показать, как кажущиеся на первый взгляд нейтральными технологии и принципы имеют нормативные импликации там, где они применены в общественном контексте. Кроме того, он обратил наше внимание на существование государства в американском обществе, сомнительное заключение для многих, чей политический комфорт зависит от видения США как исключения из неизбежного развития - по крайней мере, в странах, идущих по пути индустриализации, - институциональной возможности для управления системой. Со времен Валдо нам пришлось признать организованное осуществление (по-видимому) законного сдерживания «развитой сетью институтов, процедур и человеческих способностей...» (Skowronek, 1982, с. 15). Упорная работа в этой области, подчеркивающая раздробленную природу американской системы правления и необходимость существования администрации как маховика или оси вращения, подтверждает наше двойственное отношение к американскому административному государству (как отмечает Сковронек, института, построенного скорее на административной способности, чем на ее отсутствии). Мы хотим, чтобы это было некоторое единство, способное обладать значительной властью, но как администраторы мы не хотим рассматривать эту власть как деспотическую, даже потенциально. Поэтому мы подчеркиваем ее необходимость. Критики справа и слева от основного движения государственного управления, конечно, постоянно напоминают нам об этом, хотя природа деспотизма рассматривается по-разному с этих двух главных точек зрения.

Мне кажется, что наши смешанные чувства по отношению к существованию позитивного государства должны быть связаны с нашем двояким отношением к природе свободы и того, какого рода государство необходимо, чтобы ее обеспечить. Я вижу здесь две проблемы, и феминистский подход позволяет пролить свет на обе.

Первая связана с дихотомией общественного и частного, от чего зависит наше либеральное наследство. Либеральное государство, насколько мы знаем, развивалось в оппозиции к монархии, патриархальной системе, если таковая вообще была. Политические теоретики феминизма присоединяются к другим, заявляя, что дело либерализма против монархии зависело от оправдания социального пространства за пределами лозунга «государство – это я», но они находят, что развитие этого пространства покоится на исключении из него женщин. С их точки зрения, мы все еще действуем в рамках интеллектуального наследства, в котором свобода для некоторых (то есть мужчин) глубоко зависима от ограничения свободы других (женщин).

Например, Джоан Ландес (1988) при изучении Французской революции утверждает, что монархия феминизировала мужчин тем, что положение мужчин и женщин было одинаково беспомощным перед лицом власти короля. Ее исследование описывает время, когда сфера общественной деятельности, хотя, в конечном счете, и контролируемая королем, предлагала мужчинам и женщинам возможности быть и действовать на публике в условиях салона. Салон, известный в литературе как «высший свет», был социальным институтом и культурным ареалом, контролируемым женщинами, которые устраивали приемы. Новые гости там учились стилю, языку и искусству, необходимому, чтобы находиться в обществе, – чтобы быть замеченным, чтобы принимать участие в публичной беседе. Ландес утверждает, что мужчины рассматривали власть женщин в салонах аналогично монополии короля на условия политической жизни. Вызов патриархальному образу жизни, таким образом, приравнялся в уме мужчин к подавлению и изгнанию женщин.

Такая точка зрения, конечно, имеет глубокие корни и восходит к Древней Греции. Полис, идеализированный многими как квинтэссенция общественной жизни, зависел своим существованием от одновременного наличия домашних хозяйств, к которым относились женщины, и где о быте могли заботиться женщины и рабы, тем самым освобождая мужчин для действий, что так блестяще описано у Ханны Арендт (1963). (Резкую критику этого аспекта города-государства см. Keuls, 1985).

Политическая теория о том, что свобода зависит от разделения общественной и частной жизни, укреплялась в наше время экономическим реструктурированием. Многочисленные наблюдатели, феминисты и другие ученые отметили увеличение пропасти между общественным и частным миром, которая зародилась во время индустриализации. Работа стала выполняться вне дома, так что традиционно женские обязанности уже выполнялись не параллельно мужским, а в изоляции от них. Распространение платного труда также означало, что женский домашний труд больше не рассматривался как «работа». Отстраненная деятельность женщин была пропитана общественным смыслом – семья и дом рассматривались как ответственные за воспитание граждан (мужского пола) для достижения достойного места в государстве, а женщины как ответственные за контроль мужской агрессивности. Таким образом, та степень, в которой государство зависело от молчания женщин, была замаскирована приписыванием им политической «роли».

 Landes доказывает, что однажды будучи изгнанными ради создания общественной сферы для мужчин, женщины, которые пытаются формулировать язык общества, нарушают кодекс естественного поведения. Став из-за своего исключения совершенно другими, голоса женщин могут быть слышны как частные, тогда как дискурс, составляющий общественную сферу, рассматривается теми, кто принимает в нем участие, как универсальный. Ландес предполагает, что когда условия этого развития поняты, становится ясно, что женщины (если они не «становятся мужчинами», то есть утрачивают свое отличие) не могут взять в свои руки управление общественной сферы, построенную по мужской модели. Мы должны трансформировать дискурс, чтобы легализовать в нем участие женщин.

В государственном управлении большое внимание уделяется, особенно недавно, его публичности и тому, что это предполагает для сущности административной практики в государственном секторе. Однако мы должны обратить внимание на смысл различия, затемненный нашим, принятым как само собой разумеющееся, понятием общественного. Например, мы склонны рассматривать вмешательство государства в семейную жизнь как нарушение права на личную жизнь, или, по крайней мере, считать его неконституционным (например, Верховный Суд, недавно рассматривая дело о нарушении прав ребенка, постановил, что 14 поправка Конституции защищает нас от государства, но не предполагает каких-либо обязательств со стороны государства защищать нас от жестоких членов семьи). С точки зрения женщин, тем не менее, «пристанище в бессердечном мире» часто жестоко, почти всегда чрезвычайно ограничено.

Позвольте мне развить эту мысль чуть глубже, обратившись ко второй проблеме, о которой упоминалось выше. Она касается наших представлений о свободе. Здесь я остановлюсь на критике Венди Браун (1988) понимания свободы как существующей в плоскости вне необходимости. Используя материалы Аристотеля, Арендт, Макиавелли и Вебера, Браун анализирует развитие и устойчивость культурно обусловленной мужской идеи политики. Она выделяет родовые источники и измерения создания государства: политическое действие (то есть добродетель (англ. virtue, от лат. vir - мужчина)), оформление материи (от mater=мать, женщина). Выполняя политические действия, люди достигают превосходства над обстоятельствами (согласно Макиавелли, они перехитряют судьбу – fortuna, как показала Ханна Питкин [1984], - женщина); они поднимаются над необходимостью. Формируя и контролируя политическое сообщество, которое становится инструментом, они могут войти в царство, где свобода не ограничена политическим сообществом. В сущности, они могут (хотя бы раз) обмануть смерть. Женщины в это время, как мы видели выше, остаются в царстве необходимости, мире кухни, грязи, крови, плачущих детей и грязной одежды: то есть в мире существования.

Как отмечает Браун, форма политического действия по Арендт приводит эту дихотомию к таким крайностям – для Арендт любая связь, какой бы ни была цель, является оказывающей пагубное влияние на действие, – что ее общественная жизнь совершенно лишена содержания: тогда зачем вообще нужно это действие? С этой точки зрения, настоящий политик живет скорее для, чем в результате, политики. Он [sic] становится бесплотным, поднимаясь над необходимостью, то есть, перекладывая ее на женщин. Он становится чистым разумом, который преобладает над телом, давая ему форму, но также оставаясь вне них. В результате, как говорит Браун, что политики могут узаконить приоритет целей над жизнью (таких как «национальный интерес»). Она утверждает, что вместо этого нам нужно понять, что свобода облекается в плоть и кровь: что живые существа не могут переступить через себя, но должны использовать материалы существования, чтобы на передний план выдвинуть возможности, а не пытаться навязать им форму (воспитание детей выступает здесь в роли частичной модели).

Если, как полагает Сковронек, государственность - это создание институтов, возможно, это не так далеко от мысли Браун о навязывании формы материи. Тем не менее, я бы согласилась, что наш акцент на административном государстве как добродетели и административных полномочиях как «возможности» для позитивного действия во фрагментарном образе правления - это наше желание установить и сохранить для себя сферу свободы: ограниченную, правда, Конституцией, законами, нормами ведомств, но, тем не менее, не полностью подчиненная набору правил и потому по своей сути «свободную». Обманутые этой свободой, мы можем не успеть задать себе вопрос о степени, в которой ее выполнение зависит от несвободы других и нашего нежелания бросать этому вызов, или искать тот вид действия, который принимает сущность ее воплощения (то есть, Народ это не абстракция, а конкретная группа людей) и таким образом начинает воссоединяться с политическим сообществом, его головой и предполагаемым разумом: административным государством.



Теория феминизма рассматривает барьер между частным и общественным как созданный, по-видимому, для того, чтобы защитить свободу всех, но поддерживающий угнетение многих. В пространстве, созданном путем исключения половины человечества, до тех пор, пока это исключение остается не рассмотренным, не может быть героизма. Точно так же женщины не могут быть включены, если не изменятся условия диалога, так как чтобы вступить в общественную сферу, женщины должны оставить позади часть себя - так же, как и мужчины. Трансформация, предложенная феминизмом, - это возможность оставить свое слово там, где еще ничего не было написано. Мне кажется, что мы, государственные служащие, должны рассматривать вопросы, представленные в теории феминизма, и использовать их как источник творчества. Давайте начнем диалог.

Под «теорией» я, конечно, имею в виду, что-то гораздо более близкое политической философии, чем то, к чему можно прийти, соединяя эмпирически проверенные гипотезы. Я рассматриваю государственное управление как форму правления. Как таковые, ее наиболее интересные вопросы ценостно-ориентированы и поэтому должны рассматриваться посредством обоснованной аргументации, а не доказательств.

Единственная хорошо известная женщина среди классиков теории государственного управления, Мери Паркер Фоллеттt, предложила аргументацию, которая поразительно отличалась от взглядов ее современников (см. Follett [1918] 1965, [1924] 1951. Эта область все еще должна проанализировать радикальный политический смысл идей Follett.

Примечания


Adair, Douglass. 1974. Fame and the Founding Fathers, ed. Trevor Colboum. New York:

W. W. Norton.

Arendt, Hannah. 1963. The Human Condition. Chicago: University of Chicago Press.

Campbell, Joseph. 1968. The Hero with a Thou­sand. Faces. 2nd ed. Princeton: Princeton University Press.

Brown, Wendy 1988. Manhood and Politics: A Feminist Reading in Political Theory. To-towa, N.J.: Rowman and Littlefield.

Chodorow, Nancy. 1978. The Reproduction of Mothering. Berkeley and Los Angeles: Uni­versity of California Press.

Daly, Mary. 1978. Gyn-Ecology: The Metaethics of Radical Feminism. Boston: Beacon Press.

Dunn, William. 1981. Public Policy Analysis:

An Introduction. Englewood Cliffs, N.J.:

Prentice- Hall.

Edwards, Lee R. 1984. Psyche as Hero: Female Heroism and Fictional Form. Middlebury, Conn.: Wesleyan University Press.

Ferguson. Kathy. 1984. The Feminist Case Against Bureaucracy. Philadelphia: Temple University Press.

Follett, Mary Parker. [1918] 1965. The New State:

Group Organization the Solution of Popu­lar Government. Gloucester, Mass.: Peter Smith.-'

Follett, Mary Parker. [1924] 1951. Creative Expe­rience. New York: Peter Smith.

Gilligan, Carol. 1982. In a Different Voice. Cam­bridge, Mass.: Harvard University Press.

Grimshaw, Jean. 1986. Philosophy and Feminist Thinking. Minneapolis: University of Min­nesota Press.

Harding, Sandra. 1987. Feminism and Methodol­ogy: Social Science Issues. Bloomington: In­diana University Press.

Heilbrun, Carolyn G. 1988. Writing a Woman's Life. New York: W. W. Norton.

Keegan, John. 1987. The Mask of Command. New York: Viking.

Keller, Evelyn Fox. 1985. Reflections on Gender and Science. New Haven: Yale University Press.

Keuls, Eva. 1985. The Reign of the Phallus: Sex­ual Politics in Ancient Athens. New York:

Harper and Row.

Korten, David. 1981. "The Management of So­cial Transformation." Pub. Adm. Rev.. (Nov.-Dec.): 609-618.

Landes, Joan. 1988. Women in the Public Sphere in the Age of the French Revolution. Ithaca:

Comell University Press.

Long, Norton. 1981. "S.E.S. and the Pubic Inter­est." Pub. Adm. Rev. (May-June): 305-312.

Mitchell, Terence R., and William G. Scott. 1987. "Leadership Failures, the Distrusting Public, and Prospects of the Administrative State." Pub. Adm. Rev. (Nov.-Dec.): 445-452.

O'Brien, Mary. 1981. The Politics of Reproduc­tion. London: Routledge.

Pearson, Carol. 1986. The Hero Within: Six Ar­chetypes We Live By. San Francisco: Harper and Row.

Pitkin, Hanna. 1984. Fortune Is a Woman: Gen­der and Politics in the Thought of Niccolo MachiavellL Berkeley and Los Angeles:

University of California Press.

Rosenbloom, David H. 1987. "Public Adminis­trators and the Judiciary: The 'New Partner­ship.' " Pub. Adm. Rev. (Jan.-Feb.): 75-83.

Ruddick, Sara. 1989. Maternal Thinking: Toward a Politics of Peace. Boston: Beacon Press.

Segal, Lynne. 1987. Is The Future Female? Lon­don: Virago Press.

Skowronek. Stephen. 1982. Building a New American State: The Expansion of National Administrative Capacitie 1877-1920. Cam­bridge: Cambridge University Press.

Van Riper, Paul P. 1984. "The Politics-Adminis­tration Dichotomy: Concept or Reality?" In Politics and Administration: Woodrow Wilson and American Public Administration, ed. Jack Rabin and James S. Bowman. New York: Marcel Dekker.

Waldo, Dwight. 1948. The Administrative State New York: Ronald Press.

Wamsley, Gary L., Charles T. Goodsell; John A. Rohr, Camilla M. Stivers, Orion F. White and James F. Wolf. 1987. "The Public Administration and the Governance Process.” Refocusing the American Dialogue. Centennial History of the American Administrative State, ed. Ralph Claris Chandler. New York: Free Press.

Wilson, Woodrow. [1887] 1978. "The Study of Administration." In Classics of Public Administration, ed. Jay M. Shafritz and Albeit C. Hyde. Oak Park Ill.: Moore.




[1]

[2]